В свой юбилейный год Алексей Рыбников представит полностью грандиозное сочинение «Тетралогия», части которого создавались в разные годы и в разные периоды творчества композитора. Однако, они составляют единое целое, хотя, без сомнения, могут звучать (и звучали) по отдельности. Масштаб этого сочинения, количество участников и временная протяженность таковы, что оно не будет пока показано в одно время и в одном месте. «Литургия оглашенных» и «Тишайшие молитвы» будут представлены в пространстве Центра исполнительских искусств на Добрынинской, «Симфония сумерек» и оратория «Воскрешение мертвых» – в Большом зале Московской консерватории.

Наша беседа с Алексеем Львовичем изначально планировалась как традиционное интервью, но в итоге стала развернутым разговором, в котором он затронул глобальные темы существования мира и человека как глубинно духовного процесса. То, о чем мы говорили, заставляло вспомнить о нереализованной скрябинской Мистерии – только воплощенной современными средствами на ином этапе мировой истории и аккумулировавшей все испытания XX века и духовные реалии века нынешнего. В этом материале мы хотим максимально полно передать слова Мастера.

Моя «Тетралогия» началась с «Литургии оглашенных», но «Литургию» словно предвосхитила «Юнона» и «Авось». Популярность этого произведения не падает со временем. И я могу с уверенностью сказать, что в 80-е годы люди, может быть, даже неосознанно, приходили на спектакль очищаться, там же звучало много молитв, а в церковь по разным причинам, идеологическим прежде всего, не могли пойти, да и немного было храмов открыто. Именно с молитв я начал писать эту музыку. Мы тогда уже сделали в Ленкоме «Звезду и смерть Хоакина Мурьеты». И вдруг я начинаю писать молитвы. Показываю Марку Захарову, ему музыкальный материал нравится, теперь надо найти сюжет, в котором все это может прозвучать. Думали даже об истории князя Игоря. Однажды на «Хоакина» пришел поэт Андрей Вознесенский и в разговоре сказал, что у него есть такая поэма «Авось». Если ее почитать, вы поймете, что содержание местами далеко от религиозного…Но на этот сюжет, с преобразованием очень многого, в итоге была создана совсем другая история, с прекрасными стихами Вознесенского и текстами православных молитв.   

Спектакль «Юнона» и «Авось»» в Ленкоме признан едва ли не самым известным спектаклем в современном российском театре, опера идет на многих других сценах. Только в Театре Алексея Рыбникова, в моей Творческой Мастерской, мы дали более 1500 представлений по всему миру. Недавно, в Санкт-Петербурге, в знаменитом Большом зале филармонии «Юнона» и «Авось» она прозвучала в оригинальной авторской симфонической версии.

Я много раз рассказывал о сложном периоде создания и воплощения «Юноны» и «Авось», и в интервью, и в своей автобиографической книге «Коридор для слонов», не буду повторяться, хотя буквально до часа помню, как все это происходило. Может быть, если бы не все связанные с этим испытания, моя «Литургия» и не возникла бы.

«Литургию оглашенных» я начал писать в 1983 году. Мне казалось важным, чтобы люди могли посмотреть на мироздание не то, чтобы даже с другой стороны – с другой точки обзора, задуматься о духовной составляющей мира, которая неизмеримо больше того, что мы видим и ощущаем чувствами, и что может предложить нам сугубо материалистическое мировоззрение. В чем суть существования нашего бытия? Человек не может есть одни пирожные, пить шампанское с лимонадом, ходить в театр только на развлекательные зрелища. Он же просто сойдет с ума от этого, ему нужна и другая пища – духовная. Об этом мне хотелось написать. Человек воплотился в этом мире, что прекрасно. Но мы даже не думаем, откуда взялось все то, в чем мы существуем, и куда мы потом пойдем, когда умрем. С развитием науки становится очевидным, что ответить на глобальные вопросы мироустройства она не в силах. Я с очень ранних лет на эти темы размышлял. У меня есть концерт для струнного квартета и оркестра. Сюжет очень известный – пьеса Метерлинка «Слепые». Священник из монастыря вышел с двенадцатью слепыми людьми, повел их в приют. Но он умирает по дороге на какой-то лесной поляне. Слепые не знают, куда им идти. Единственный зрячий – чей-то маленький ребенок. Слепые сидят и слышат шаги, которые к ним приближаются. Вдруг ребенок отчаянно кричит, плачет, потому что он видит, кто к ним приближается. И на этом заканчивается все. Метерлинк гениально выразил время – это рубеж XIX и XX веков. Люди ушли из духовного пространства и ослепли. И к ним приближаются вот эти жуткие шаги, предвещающие все катаклизмы ХХ века.

Произведение Даниила Андреева «Роза Мира» попало мне в руки задолго до того, как стало возможным его опубликовать.  Передала его вдова автора, Алла Александровна Андреева – истрепанную машинописную рукопись. Тогда уже были ксерокопировальные машины, они строго охранялись. Я нашел возможности копировать эту рукопись и распространять её, что по тем временам означало уголовную статью.

Андреев, находясь в сталинские годы во владимирской тюрьме, создал трактат, описывающий Вселенную как сложную систему, жизнь которой представляет борьбу сил Света и Тьмы. Космогония, мифология, эсхатология соединились в этом произведении. Сам Андреев утверждал, что содержание его системы мироздания ему было дано в многочисленных видениях во время заключения. Одни считают его гениальным провидцем, другие – не совсем психически здоровым человеком.  Сам факт, что в тюрьме человек создавал такие миры, на меня произвел огромное впечатление. И я вспомнил, что и Данте, творец «Божественной комедии», подвергался преследованиям, и Торквато Тассо был заточен в тюрьму и объявлен безумцем, и уже в ХХ веке наш Павел Флоренский был в лагере и потом расстрелян… То есть, судьба мыслителей, которым открывали в своих произведениях нечто недоступное для рядового восприятия, во многом схожа. Данилов в «Литургии» – это и Андреев, и нет, хотя его прообраз – безусловно, автор «Розы Мира». И заключение – это не тюрьма, это символическое заключение, образ несвободы. А ни в коем случае не обличение сталинских репрессий. Потому что конкретика в контексте данного произведения – это было бы, по моему мнению, мелковато.

Ни один текст Даниила Андреева в «Литургию» не вошел, ни из «Розы Мира», ни из других произведений. Его стихи не драматургичны, а представленная концепция развития человечества мне не близка, именно концепция будущего, из которого исчезло христианство. Но вот созданные им мощные образы стали такими сценами «Литургии оглашенных», как «Небесная Россия», «Восхождение ада», «Подземный Петербург».

Чтобы выразить идею, мысль, мне нужны звуки, изображения, стихи, чтобы слушатель не просто понял и осмыслил, а прочувствовал, пропустил через себя, через свою душу, сердце. Потому что, если нет сопереживания, сочувствия, эмоциональной реакции, то произведение вообще никому не нужно.

Музыка и текст неразрывны. В «Литургии» у меня могут быть рядом две строчки Ахматовой и две строчки Бальмонта, и они воспринимаются, как написанные одним поэтом, они зарифмованы. Это, конечно, некоторая наглость с моей стороны, но у меня не было другого выхода. Трудно поверить, как я работал над поиском текстов. Дохожу в сочинении до определенного эпизода и понимаю, какие мне нужны стихи. А эти стихи, в основном, принадлежали авторам, которые при советской власти не печатались, или печатались очень ограниченным тиражом. Спасение – букинистические магазины. У меня там даже были свои «агенты», торговавшие дореволюционными изданиями. Листаю книги, беру, например, издание Ремизова, понимаю, что это мне для «Голгофы», и просто покупаю. А потом, словно пинцетом, выдергиваю нужные строчки. Я их буквально вижу, потому что уже знаю, что за слова мне нужны для той или иной сцены. Это немного мистический процесс, потому что слова находятся именно те самые. Я перелопатил горы литературы, уже могу быть в этой области экспертом. А потом мне стало интересно, в связи с чем эти стихи были созданы. Начиная с переводов шумерской клинописи. А все духовные тексты «Небесной России» поются на стихи китайской секты «Желтое небо» (I и II вв. нашей эры). Для образа вот этого мира, Царствия Небесного, я, сколько ни перерывал кучу книг, не мог найти, что мне было нужно, нашел у китайцев:

«Услышьте и узнайте! Распахните души свои для веры!

Смертные придут к святым, святые сойдут к смертным!

Все просветят души свои...

Милосердие!

О, милосердие!

О, великое милосердие!»…

Из «Махабхараты» тоже находились стихи, правда, для демонических сцен, и Роберт Бернс тоже, «Послание дьяволу».

Духовная история подается как история общая для всего человечества, вне временных и территориальных границ. И она подтверждает христианство. Никаких свидетельств о Христе еще не было, и быть не могло, но и древние шумеры, и древние китайцы, ничего не зная друг о друге, и тем более, о Библии, в разные времена и с разных сторон говорили об одном и том же. Объяснение только одно: потому что это – Истина. Когда Истина есть, она подтверждается с разных сторон. И у меня был настоящий исследовательский азарт – я искал, искал этих подтверждений даже там, где, казалось бы, их быть не может. И находил. А потом уже создавались музыкальные образы, которые не должны были мешать их восприятию.

Интересно, что слушается все, как будто это единый текст одного автора. А у меня там и Хлебников есть, все сцены с зэками – это Хлебников, хотя есть ощущение, что «ботают по фене». Маяковский – его выступление на съезде воинствующих безбожников. Тьма…Чудовищное разделение людей инспирировано, иначе говоря, инвольтировано Сатаной. В людей вселяются бесы, которые заставляют их совершать ужасные вещи. Достоевский писал о бесах именно в этом смысле еще в позапрошлом веке. Форма меняется, а суть остается. И надо об этом говорить. Когда зло очевидно, то считайте, что оно уже почти наполовину побеждено.

Очень важно в искусстве проявление духа, потому что, если искусство – не проявление духа, то вот как раз тогда его и заменит с успехом тот самый искусственный интеллект. Это главное сейчас. Я молодым композиторам говорю, да и всем говорю: то, что делается пусть не просто ремесленно, но даже с определенным мастерством, но в нем нет божественного озарения, будет делать за вас искусственный интеллект. А людям что делать? А людям – делать уже искусство, карабкаться туда, вверх… Непростое испытание, чтобы так делать, надо быть готовым отдавать всю жизнь.

Думая о том, с чем можно сравнить «Тетралогию», прихожу к выводу, что не могу найти в обозримом прошлом и в настоящем что-то похожее на это, не сочтите за нескромность. Изначально я не ставил задачей объединить самые разные жанры, но в итоге получились и симфоэлектроника, и классическая симфония – классический тройной состав оркестра конца XIX века в Симфонии Сумерек (Simfonia Tenebroza), и оратория – «Воскрешение мертвых»). В «Литургии оглашенных» вообще все есть – электроника, синтез разных звуков, кино, мультимедиа, театр… А «Тишайшие молитвы» – духовный хоровой концерт в православной традиции, только голоса a’cappella, но звучание и «живого» хора (замечательный вокальный ансамбль «Arielle»), и звучание обработанное. Я называю это «хор видимый» и «хор невидимый». «Тишайшие молитвы» будут исполнены в пространстве Атриума Центра исполнительских искусств на Добрынинской. Дирижера хор видит на экранах за спинами зрителей. И когда певцы смотрят на дирижера, у зрителей ощущение, что все они смотрят в небо. Выглядит очень вдохновляюще. 

Записала Надежда КУЗЯКОВА
фотографии предоставлены пресс-службой Центра исполнительских искусств на Добрынинской
Портретное фото: личный архив А. Рыбникова
Фото со спектаклей «Литургия оглашенных» и «Тишайшие молитвы»:
фотограф Е. Люлюкин