Игорь Фёдоров — один из первых российских кларнетистов, посвятивших себя сольной карьере. За его плечами — Карнеги-холл и Сантори-холл, сотрудничество с Денисом Мацуевым и Жераром Депардьё, Камерная симфония Вайнберга с пятью звёздами от BBC Music Magazine и работа с юными музыкантами в ЦМШ, «Сириусе» и Академии Башмета.

Накануне второй части концертного цикла «Теория Аффектов» (5 июня, ансамбль «АКлассика») Игорь Фёдоров рассказал о сольном пути, радости как музыкальной категории, преподавании и поиске собственного звука.

— Кларнет в массовом сознании — инструмент оркестровый, ансамблевый, но почти никогда — сольный. Вы — один из первых в России, кто посвятил себя именно сольной карьере. Это был сознательный выбор — или так сложилась судьба?

— Сейчас уже нельзя сказать, что кларнет — только оркестровый инструмент. Очень много солистов, очень много музыкантов посвящают себя сольной карьере на кларнете. Находится огромное количество музыки, и пишется огромное количество музыки для кларнета — очень разной, очень разнообразной. По количеству написанного для него репертуара кларнет сопоставим с виолончелью. У нас, конечно, нет Чайковского, Шостаковича, Прокофьева… но у нас есть многое другое.

Когда я начинал, особенно для России, это было абсолютным исключением. В России солистов-кларнетистов не было никогда. Я, пожалуй, первый, кто на это осмелился.

С одной стороны, это выбор — моя детская мечта. Мечта 15–16-летнего мальчишки, заявившего родителям: «Я хочу быть солистом». С другой — стечение обстоятельств. Но это, думаю, у всех так — и у музыкантов, и у художников, и у любого человека искусства: этот пазл складывается определённым образом. Нахождение в нужное время в нужном месте — без этого никак.

— Совсем скоро пройдёт вторая часть концертного цикла «Теория Аффектов». Что для вас значит радость как музыкальная категория? Она вообще поддаётся «расчёту» в рамках теории аффектов?

— Вы знаете, мне всегда бесконечно интересны новые проекты. В моей жизни их огромное количество. С самого начала я стараюсь выходить за привычное звучание кларнета. Когда-то замечательный композитор Леонид Десятников сподвиг меня на озвучивание нескольких моментов из фильма «Кавказский пленник», где кларнет должен был играть в стиле мугам. Вот тогда я впервые почувствовал, что мой инструмент может звучать совершенно по-другому — не так, как нужно играть Моцарта, Брамса или Вебера. Участие в любом новом проекте, новые ноты — тем более с ансамблем «АКлассика», общение с новыми людьми, с новыми музыкантами — это всегда для меня невероятная радость, вдохновение и импульс.

— 5 июня вы играете в одной программе Баха, Пярта, Тавенера и современных авторов. Как удаётся сохранять целостность высказывания при таком стилистическом разнообразии?

— Постараемся сохранить целостность… Но, может быть, что-то не будет целостно — и это тоже будет хорошо. Целостность — это прекрасно, но не всегда она нужна.
Мой профессор, замечательный Иван Пантелеевич Мозговенко, учил играть «большими фразами» — в романтическом ключе: Брамса, Сен-Санса… Но иногда мы играли большими фразами и Моцарта, и Стамица. Сейчас я с этим, наверное, не соглашусь. Музыка должна звучать по-разному. Любой композитор — это отдельный человек, отдельная личность, отдельная душа и отдельный стиль. И я надеюсь, что каждое произведение прозвучит по-своему — но в контексте общей программной задумки.

— В 2022 году ваш диск с Камерной симфонией №4 Вайнберга получил 5 звёзд от BBC Music Magazine. Как вы сами для себя поняли, что запись удалась — задолго до любых рецензий?

— Вы знаете… Я не знаю. Она в чём-то удалась — эта запись. Что-то мне нравится. Но вообще свои записи я очень не люблю слушать — тем более сразу после записи.
Я люблю слушать их лет через пять, семь, десять — когда стираются воспоминания, которые присутствуют сразу после концерта или записи. Когда слушаешь на «новенького», как будто не себя, а что-то стороннее. Вот тогда можно оценить. Я недавно играл Четвёртую симфонию снова и, конечно, переслушал свою запись. Да… есть несколько довольно удачных моментов.

— Вы часто становитесь членом жюри конкурса «Щелкунчик». Что вы ищете в юных музыкантах? Талант — это всё или его нужно «довоспитывать»?

— Я был в жюри «Щелкунчика» 6 раз, если не ошибаюсь. Там была очень интересная система: надо было ставить баллы мгновенно. Ребёнок отыграл — и мы сразу должны были решить. С одной стороны, это сложно: ты не знаешь, кто будет за ним играть. С другой — это спонтанное, чистое впечатление. Оставил он эту искорку в сердце или нет? Без обдумывания, без внутренней коррекции.

Что я ищу в юных музыкантах? Я ищу в них музыкантов. Что-то особенное. Сейчас я слышу очень много одинакового звука, одинаковых трактовок, продолжения клише и традиций — но собственного взгляда, собственного языка почти не вижу. Это очень редко. И я ни в коем случае не хочу сказать, что «раньше трава была зеленее». Нет. Но хотелось бы видеть больше узнаваемых музыкантов — таких, кого мы с первой ноты узнаём: «Это играет он».

Талант нужно довоспитывать — и заниматься, заниматься много. Талант сам по себе… сколько на нём можно проехать? А потом нужно что-то ещё. Нужно читать книжки, много слушать музыку — и далеко не только свой инструмент. Меня поражает, что сейчас дети — и уже не совсем дети — очень мало слушают музыку. Мы живём во время, когда можно услышать любую запись в любую секунду, но почему-то мы этого не делаем. 

— С 2021 года вы преподаёте в ЦМШ. Как изменилось ваше отношение к музыке, когда вы оказались по другую сторону — не на сцене, а в классе?

— Я очень люблю преподавать. Я долго думал над предложением Валерия Владимировича Песецкого. Хорошо помню, как в марте 2021 года он мне позвонил, и я сразу отказался: «Я не успею, не смогу». Но он дал мне возможность подумать, очень радушно поговорил. И через несколько дней я согласился.

При том, что я уже давно даю мастер-классы — и в «Сириусе», и в Академии Башмета. Но это очень отличается от работы с собственными учениками. Сейчас у меня два ученика — замечательные ребята, четвёртый класс. С ними есть время, есть возможность развивать человека постепенно.

А на мастер-классе я чувствую себя врачом-терапевтом: нужно дать мгновенное «лечение» проблемы, мгновенный рецепт за три-пять дней. В «Сириусе» — чуть больше, 10 уроков, уже можно строить перспективу. А небольшие мастер-классы требуют огромной концентрации и умственной работы: как быстро помочь человеку справиться с проблемой?

Я в какой-то момент понял, что не умею учить. У нас в стране не учат учить. Я закончил аспирантуру, но никто никогда не учил меня преподаванию. А это огромная проблема: большие музыканты начинают преподавать, но не знают, как объяснить — у них-то самих всё получается само собой. Как дать маленькому человеку точный рецепт? Я прочитал огромное количество книг, статей, рефератов, пересмотрел видео и мастер-классы, лекции. У меня большущие тетради, исписанные размышлениями на этот счёт. И сейчас могу сказать, что делаю это неплохо — благодаря этим изучениям. Учиться чему-то новому — это большое счастье и большая радость. Всегда.

— На протяжении карьеры вы работали с музыкантами и артистами совершенно разных жанров — от Дениса Мацуева до Константина Райкина и Жерара Депардьё. Что даёт такой межжанровый диалог?

— Это всегда невероятно интересно. Я очень дружу с Сергеем Мазаевым, лидером группы «Моральный кодекс». У нас есть программа «Классика без кодекса», где мы играем абсолютно разную музыку: джазовую, классическую, эстрадную. Есть несколько программ с Даниилом Крамером — исключительно джазовых. Для меня — я, наверное, скажу не самые простые слова даже для самого себя — огромная радость слышать свой кларнет абсолютно не похожим на кларнет. Мне очень нравится изыскивать новости из моего инструмента.

— За вашими плечами — выступления в Карнеги-холле, Сантори-холле, Барбикане и других легендарных залах. Есть ли место, в котором вы мечтаете сыграть, но пока не довелось? Или тот зал, в который хочется возвращаться снова и снова?

— Огромное количество залов… В Эльбской филармонии (Elbphilharmonie) я никогда не играл — не знаю, когда доведётся, но был бы очень рад. Сантори-холл — это первый зал, от акустики которого я просто сошёл с ума. Это было что-то невероятное: фантастический зал, где звук вынимается из твоего инструмента этой удивительной акустикой. У меня никогда не было такого впечатления. Фантастический зал — Концертный зал Мариинского театра. А ещё я очень, очень люблю Зал Чайковского — любил его всегда, и до реновации, и после. И буду любить всегда. Он очень тёплый.

— Вы озвучивали фильм Сергея Бодрова «Кавказский пленник». Чем работа в кино отличается от концертной сцены? Не было ли желания повторить такой опыт?

— Строго говоря, это была не совсем работа в кино в привычном смысле — я просто записал несколько эпизодов с музыкой Леонида Десятникова. Он предложил мне сыграть в стиле мугам. Я тогда переспросил: «Леонид, а что это такое?» Он дал мне кассеты с записью — то ли кларнет, то ли дудук, я до сих пор точно не знаю. Это было что-то абсолютно новое, незнакомое. Я сначала подумал: «Мамочки, как я буду это играть после концертов Вебера? Как найти в своём инструменте этот звук?» Ведь существует классическая постановка, определённый амбушюр — положение губ и лицевых мышц, которое в академической традиции даёт ровный, благородный звук, и никак иначе. А тут нужно было этот звук изменить, сломать привычное. И ты начинаешь изыскивать в себе внутренние резервы, чувства и краски, о существовании которых даже не подозревал. Это было невероятно интересно.

Я сидел в наушниках, передо мной был экран, и задача была играть прямо на изображение. Вот, скажем, эпизод: девушка идёт вдоль стены и доходит до ямы, где сидит Бодров. Мне нужно было озвучить весь её путь — каждый шаг, каждую секунду, неважно, кончился ли текст в нотах или нет. Я должен был заполнить этот эпизод музыкой до краёв. Потом следующий фрагмент, потом ещё один… Это было безумно увлекательно. Я бы всей душой хотел повторить такой опыт, но, честно говоря, больше такого в моей жизни пока не случалось.

Был и ещё один занятный эпизод. Как-то мне позвонили с Мосфильма: для съёмок срочно требовался человек, играющий на кларнете, — нужно было крупно снять руки музыканта. Меня пригласили на площадку. Я тогда был совсем юным и очень гордился таким приглашением. И вот начались дубли: камера берёт мои руки, а режиссёр всё мрачнеет и наконец выносит вердикт: «Нет, это совершенно не те руки, которые мне нужны». Я в полном недоумении: «Но позвольте, я же играю на кларнете! Это мои руки!» — «Нет, — отвечает режиссёр, — это не руки кларнетиста». И поставили кого-то другого. На этом моя кинокарьера, можно сказать, и завершилась. Видимо, тот режиссёр был настолько авторитетен, что его вердикт перечеркнул все надежды на большое кино. Вот так пригласили, сняли и забраковали кларнетиста — по рукам.

— После концерта 5 июня проект «Теория Аффектов» продолжится. Какие эмоции вы бы хотели исследовать дальше? И есть ли у вас собственная «теория аффектов» — эмоция, с которой вы ассоциируете свою жизнь прямо сейчас?

— Я буду безумно рад, если проект продолжится. Надеюсь, всё хорошо пройдёт, и мы будем дальше что-то придумывать. Какие эмоции исследовать? Любые.
Собственная «теория аффектов»? Нет. У меня нет одной эмоции, которая пронизывала бы жизнь, — потому что каждый день и каждый час человек меняется. Особенно человек искусства, связанный с музыкой. Мы не можем жить одинаково — это всё время разные впечатления, ассоциации, открытия. Я всё время стараюсь развиваться, читать книжки, приобретать новые эмоции и их развивать.

беседовала Александра САЙДОВА
Фотографии
(1, 3: Евгений Евтюхов, 2: Шухрат Юлдашев)
предоставлены пресс-службой