Солистка Башкирского театра оперы и балета меццо-сопрано Любовь Буторина празднует юбилей. К нему она подошла с очевидными достижениями: в начале этого года певица была удостоена высокого звания народной артистки Республики Башкортостан, а в прошлом году получила «Золотую маску» за роль Танкабики в национальной башкирской опере «В ночь лунного затмения». «Музыкальный Клондайк» побеседовал с Любовью Владимировной о ее творческом пути и профессиональных приоритетах.

– Любовь Владимировна, как все начиналось? Пение – это была мечта или воля случая?

– Мой путь в профессию был непростой. Я выросла в маленьком городке Башкирии Нефтекамске, мои родители – нефтяники, в музыкальную школу я не ходила, в семье не было музыкантов, и речи о том, чтобы меня туда отдать, тоже не было. После окончания школы я поступила в педагогический колледж: среди прочих предметов был урок музыки, который вела замечательный педагог Татьяна Владимировна Рябова. Она-то и сказала впервые, что у меня есть голос и мне надо учиться, но прежде стала сама заниматься со мной. После окончания колледжа я год проработала в школе, но чувствовала себя не в своей тарелке: я уже заразилась вокалом, он меня не отпускал, и в 21 год я поехала поступать в Уфимское училище искусств. И это было правильно: я так там понравилась, что меня взяли сразу на второй курс. И началась моя счастливая жизнь: я оказалась в своей атмосфере, в своем кругу. Но тут вмешалась любовь: я вышла замуж, родила дочь, академический отпуск брать не стала, закончила училище и подумала – ну, что ж, хватит и этого. Уехала в родной город: там как раз открылась филармония, я стала в ней работать, все вроде бы было неплохо, но мечта об опере не давала мне покоя. И через год, в 25 лет, я вновь отправилась в Уфу: поступать в Институт искусств им. Загира Исмагилова. Я была не в лучшей форме, поскольку в филармонии приходилось петь в основном песни, но почему-то меня взяли. Очень поддержала заведующая кафедрой вокального искусства Фарзана Фаткулловна Сагитова – она меня знала еще по училищу. В то же время помню, что на коллоквиуме Миляуша Галеевна Муртазина, наш великий вокальный педагог, сказала: «Ну, зачем тебе это надо? Ты уже взрослая, у тебя семья, а это очень трудный путь…» А я ответила: «Мечтаю спеть Кармен в театре!» Уже потом она часто хвалила меня за смелость и этот выбор, повторяя народную мудрость: цыплят по осени считают.

Начались годы поиска. Я попала в класс народного артиста России Салавата Ахметовича Аскарова: сам великолепный певец, он обожал театр и учил нас ответственно относиться к делу. Уже тогда я из театра не вылезала: ходила буквально на всё подряд, впитывала. Годы учебы были и счастливыми, я занималась любимым делом, но также было много переживаний. Салават Ахметович повел меня как меццо, но многие были с этим не согласны, та же Миляуша Галеевна говорила: ты – сопрано. Это были годы метаний, иногда даже отчаяния и редкой радости от удачного выступления, но при этом никогда даже мысли не возникало бросить: я так мечтала петь в опере, что, мне кажется, именно это желание помогло мне в конечном итоге преодолеть все сложности. Все годы учебы моим концертмейстером была заслуженная артистка Башкирии Татьяна Рафаиловна Федулова: она гораздо больше, чем просто концертмейстер, можно сказать, что она научила многому – учить произведения, различать стили, мы столько слушали с ней музыки, она буквально нянчилась со мной, так верила в меня! Мы до сих пор очень дружим и часто поем камерные концерты.

Уже на пятом курсе Салават Ахметович стал водить меня на прослушивание в театр, куда меня и взяли после окончания. Дебютировала я Ольгой в «Евгении Онегине», потом сразу спела Орловского в «Летучей мыши», Вторую даму в «Волшебной флейте», Весну, Зибеля, Лауру, Жрицу в «Аиде»: работы было очень много, но технической оснащенности не хватало… Во время моего третьего сезона я родила сына, но практически не была в декрете, надо было работать, и тогда, чтобы быстрее восстановиться, я обратилась к солистке нашего театра Эльвире Фатыховой: о ней уже говорили не только как о блестящей певице, но и как о педагоге, который буквально возрождает из пепла. Больше я с ней не расставалась: я до сих пор занимаюсь у неё, все мои партии сделаны с ней, о некоторых я даже и мечтать не могла! В 2019 я закончила у неё ассистентуру-стажировку: великолепная певица, пример для подражания, гениальный педагог, а как человек – настоящее золото. Сейчас уже полтеатра консультируется у неё, а как повезло её студентам в Институте искусств! За столько лет наше общение и занятия переросли в дружбу, которой я очень дорожу! Я всегда говорю молодым певцам: если вам неудобно петь, вы не растете, чувствуете дискомфорт – ищите своего педагога: нечего стесняться – это ваша судьба, ваш голос, поэтому надо искать того, с кем вам комфортно! И своим ученикам говорю: если вам некомфортно у меня, спокойно переходите в другой класс, никаких обид с моей стороны не будет! А мне грех жаловаться: мне встречались такие прекрасные люди на моем пути!

– Мне довелось видеть, к сожалению, только три ваши работы: Кармен, Любашу и Танкабику. Какая из них вам дороже, какая ближе, какая, может быть, труднее далась – и почему?

– Любашу я пела на выпускном экзамене в оперном классе и получила «5+», она со мной на протяжении всей творческой жизни: очень любимая и понятная мне, удобная вокально. Вообще со студенчества Римский-Корсаков – особо дорог и любим. Танкабику пришлось учить в очень короткий срок, музыкальный материал непростой, как и вся современная музыка: мы с нашим замечательным концертмейстером Валентиной Галинченко выучили её дней за двадцать, я занималась и сама целыми днями. Но, несмотря на это, труднее всего, как это ни странно, мне далась Кармен, та самая, о которой мечталось еще в училище: пришлось буквально ломать себя, хотя петь ее начала практически сразу, как пришла в театр. Её характер, её поведение – это всё совсем не моё, но наша профессия подразумевает разные перевоплощения, поэтому пришлось найти к ней свой ключик.

– И много таких ролей было в вашей карьере – совсем не ваших по внутреннему мироощущению?

– Всё дело в том, что я люблю пострадать: у меня это есть в характере, поэтому все эти страдающие героини – это, с одной стороны, абсолютно мое, и Кармен, конечно, я очень люблю, но все же она особенная – дерзкая, сильная, яркая, парадоксальная: словом, совсем не я в жизни, поэтому здорово поломать себя пришлось, чтобы вжиться в этот образ. Но с опытом, наоборот, стало интересно искать себя в новом, в неожиданном, в несвойственном моей натуре: вот, например, недавно в театре поставили мюзикл Александра Журбина «Ваш ход, королева!» по пьесе Эжена Скриба «Стакан воды», где я пою Герцогиню Мальборо – высокородную интриганку, даму не с двумя, а с десятью доньями – вот это был интересный поиск! Теперь очень хочется попробовать себя и в комических ролях, что раньше мне казалось совсем не моим.

– Вернемся к вашей звездной Танкабике. Роль в национальной опере – это, наверное, очень сложно для русской певицы? Как вы погружались в мир башкирского эпоса? Что помогало?

– Помогало то, что я родилась и выросла в Башкирии, очень хорошо знакома с этой культурой, и, конечно, то, что опера написана на русском языке. Также мне понятны все чувства и переживания этой женщины, ведь неважно, какой она национальности и в какое время живет – она просто женщина с большим количеством проблем, обязательств и скелетов в шкафу. У Мустая Карима ей 52, мне почти столько же, более того, возраст моих детей такой же, как и у героини в оригинале: мне было несложно понять её, так как неважно, в какие века она жила – ничего, в сущности, ведь не изменилось.

– Танкабика принесла вам «Золотую маску» – высшую театральную награду в России. По вашим ощущениям, это стечение обстоятельств или закономерный результат? Мне кажется, что последнее, судя по тому, сколько наград «пролилось» на этот спектакль...

– Здесь нельзя сказать однозначно, хотя с годами я начинаю верить в судьбу: ведь сколько спектаклей проходят незамеченными, хотя на них изначально делают ставки... Здесь же сошлось всё: и прекрасный литературный первоисточник нашего великого Мустая Карима, и гениальная музыка Салавата Низамутдинова, и режиссура Ляйсан Сафаргуловой, и сценография, костюмы Екатерины Малининой, и свет Евгения Ганзбурга, и, конечно, самая большая удача заключается в том, что Валерий Игнатьевич Платонов согласился быть дирижером-постановщиком – он внёс огромный вклад в создание оперы, когда она ставилась еще в первый раз в 1996-м, был большим другом Салавата Ахмадиевича, а также очень много работал с нами и с оркестром.

– Постановка Ляйсан Сафаргуловой очень условна и метафорична. Вам самой какой театр, какая режиссура ближе – яркие костюмные традиционные решения или современные интеллектуальные?

– Тут я не буду оригинальна и скажу так: всё зависит от таланта режиссера. На моем творческом пути встречались и плохие традиционные постановки, и прекрасные современные, и наоборот: главное, чтобы это было талантливо и понятно, а не как часто бывает – бредовые идеи ради оригинальности.

– Участвовали ли вы ранее в национальных операх?

– Нет, никогда: мне не предлагали, да даже и в приказе на Танкабику меня не было изначально. Мне вскользь, как-то при встрече, почти случайно предложила режиссер: «А может, вам попробовать?» Я прекрасно знала трагедию Мустая Карима, и, конечно, меня привлекал этот образ – поэтому я взяла ноты и начала учить. Когда в первый раз приехал Валерий Игнатьевич и слушал всех, я смогла спеть лишь третий акт с листа, и он тогда сказал: «Было бы хорошо, если бы ты успела это выучить!» Ну, надо – так надо! У нас идет не так много национальных опер, но из того, что есть, наверное, можно было бы спеть мать Салавата Юлаева в одноименной опере Загира Исмагилова, но боюсь, мой башкирский меня подведет.

– Это сложный язык для пения?

– Удивительно, но я никогда не пела на этом языке: на каких только не пела, а вот на башкирском – нет. И вроде живу здесь всю жизнь… Ещё когда училась в институте, мой педагог, прекрасно знающий свой родной язык, сказал: «Да, тебе лучше не петь на башкирском!» И, видимо, это засело в голову, а может быть то, что здесь немало его знатоков, поэтому немного боязно, но, конечно, если надо будет, то выучу и спою, позанимаюсь с кем-то основательно и произношением, и смыслами.

– Какие из ваших героинь, не менее значимых, чем Танкабика, вам особо дороги, но не стали такими же резонансными во всероссийском масштабе?

– Конечно, это Иоанна: у нас замечательная постановка «Орлеанской девы», этот спектакль был номинирован на «Золотую маску» и его видел московский зритель, но, к сожалению, тогда он ничего не получил. Эта партия – как и очень любимая, так и какая-то заколдованная, каждый раз безумно волнуюсь перед этим спектаклем.

– О ней часто говорят, что это партия – не пойми для какого голоса написана. На ваш она легла сразу?

– О, что вы! Я приглядывалась к ней долго: сначала ария, потом дуэт, впевала год, наверное, с перерывами, если не дольше. Сложнейшая партия: сколько бы я ее ни пела, каждый раз ужасно волнуюсь. Мы поем её в очередь с великолепной Ларисой Ахметовой, она сопрано, и так же каждый раз она перед ней очень волнуется: при этом она поет сложнейшие драматические сопрановые партии. Так что вы правы: непонятно для какого голоса, боятся её все! Каждый раз я клянусь, что пою ее в последний раз, настолько она выматывает и физически, и морально, но потом возвращаюсь к ней вновь и вновь, поскольку музыка – великолепная, как и сам образ, характер, роль!

– Помимо Любаши вы поете еще одну вашу тезку – Любаву в «Садко». Обе – героини Римского-Корсакова, обе – традиционные для русской оперы вечно страдающие меццо... К сожалению, этой работы я не видел: как вы решаете эту героиню, что находите для себя в этом образе?

– Точно: вечно страдающая героиня, а пострадать я, как уже говорила, люблю, да и Римского-Корсакова обожаю издавна. Любава – такая благодатная партия: удобная и мелодичная. У нас традиционная постановка, с очень красивыми костюмами и кокошниками. Для меня Любава – воплощение настоящей русской женщины, которая очень любит своего мужа, ждет и прощает. Кроме того, эта партия – стопроцентное попадание в мой голос, с удовольствием пою её в этой опере!

– Вы поете главным образом романтическую оперу – великую музыку 19 века для больших голосов. Не хотелось никогда сбежать хотя бы на время с этой территории, попробовать что-то другое?

– Конечно, хотелось бы попеть барочную музыку, тем более опыт был. Я участвовала в постановке «Геракла» Генделя – пела Деяниру. Не могу сказать, что это моя музыка, но благодарна дирижеру Артему Макарову за это предложение – это был интересный опыт. Хотелось бы и Моцарта попеть, также очень люблю современную музыку, и бельканто бы с удовольствием попела, но я работаю в репертуарном театре – пою то, что ставят, что предлагают.

– Сложно было перестраиваться на барокко? И в чем тут сложность?

– Очень сложно, не зря же его поют певцы, которые специализируются именно на этой музыке, как, например, моя подруга, блестящая исполнительница барокко Диляра Идрисова. За год до премьеры Артем Валентинович вызвал меня, дал ноты и сказал: «Люба, попробуй, это арии Деяниры». Я стала их впевать, показала ему, он сказал: «Мне кажется, у тебя получится». Началась долгая, сложнейшая работа: представьте, я даже Россини никогда не пела, а тут Гендель! Впевали очень долго с Эльвирой Фатыховой, много занимались с маэстро, помню, на одном уроке у меня никак не получался виртуозный пассаж, я буквально взмолилась: «Ну, найдите кого-нибудь, я не могу больше!» Но Артему Валентиновичу важно было сделать постановку со своими певцами. В другой раз, уже отчаявшись, говорю: «Можно я пойду?» А маэстро буквально не выпускал меня из класса: «Нет, будем заниматься!» Я очень благодарна ему: так рада, что эта музыка была в моей жизни, так много мне дал этот опыт, и постановка была прекрасная: Георгий Исаакян делал спектакль.

– Вы два десятка лет служите в одном театре – первом и единственном. Каковы плюсы и минусы этой верности?

– Да, это правда – я очень люблю наш театр, это мой дом. Здесь я выросла, здесь нашла своего мастера: как уже говорила, 17 лет занимаюсь у народной артистки РБ, блестящей певицы и прекрасного педагога Эльвиры Фатыховой, с ней мы сделали все мои партии и продолжаем делать. Здесь мои чудесные, самые лучшие коллеги, родная сцена. Но есть, конечно, и минусы – я много чего не спела, что могла бы.

– Никогда не хотелось другой жизни – кочевой: контрактов по всему миру и пр., тем более что вы с вашими данными вполне могли бы вести такую творческую жизнь?

– Я часто об этом думаю, но всё сложилось так, как сложилось. Мне не хотелось бросать детей, мне важно было каждый день видеть их, участвовать в их жизни. Мне всегда с ними очень помогал муж, особенно когда шла постановка: но все равно я была в их жизни каждый день и не жалею ни о чём. Они выросли прекрасными людьми – замечательно учились, занимались и музыкой, и спортом, и рисованием. Они мои самые большие поклонники: дочь, пока жила с нами, записывала все мои прогоны и репетиции. А ещё я со студенчества начала преподавать академический вокал в детской музыкальной школе, чуть позже добавилась кафедра вокального искусства в Институте искусств, а потом и училище искусств – студенты требуют постоянного участия в их судьбе. Когда я училась, все мои мечты были об оперной сцене, и когда меня взяли в театр, было столько работы – я окунулась в это, и некогда было думать о разъездах и прослушиваниях, как-то так всё сложилось само собой.

– С недавних пор вы – народная артистка. Ощущаете груз ответственности, издержки славы, повышенное внимание публики и руководства? Что-то поменялось для вас с получением этого высокого звания?

– Не могу сказать, что моя жизнь как-то изменилась. Если только градус ответственности повысился. Конечно, я с большой гордостью и благодарностью ношу это звание, оно очень дорого мне, но когда ты выходишь на сцену, ты думаешь только о том, чтобы максимально хорошо сделать свою работу.

– О чем мечтаете: о каких ролях, о каких операх, о каких режиссерских решениях?

– Очень многое я ещё не спела: мечтаю об Амнерис, Азучене и Эболи – эти оперы не идут в театре. В «Аиду» почти ввелась, но спектакль сняли: пела эту партию только в концертном исполнении. Мечтаю о Марфе из «Хованщины», о Далиле. Очень люблю Прокофьева, с удовольствием бы спела в «Дуэнье» и «Игроке». Спела бы Иокасту из «Царя Эдипа» Стравинского, Графиню из «Пиковой дамы» Чайковского. Да много ещё чего, но философски отношусь к этому – всё, что мне суждено, я спою. Ведь о Танкабике и Деянире я даже не мечтала, а какие подарки мне преподнесла судьба! Так что с интересом смотрю в будущее и верю, что много чего интересного ещё впереди.

– А были в вашей карьере какие-то форс-мажоры?

– Был случай, когда мне пришлось спеть и Весну, и Леля в одном спектакле «Снегурочки»: заболела певица, сказала буквально перед началом, никого на замену не нашли, а так как я пою обе эти партии, пришлось мне выручать театр. И вот меня гримируют на Весну, я пою пролог, быстро переодевают на Леля, потом опять на Весну – на сцену с цветами, и обратно… Хорошо, что Римский-Корсаков так написал, что эти герои в спектакле не пересекаются! Но переодевания были очень стремительные, этого, конечно, не забыть!

– Я знаю только одну меццо-сопрано, которая пела обе партии в этой опере одновременно: это Ирина Константиновна Архипова, но то было не в живом спектакле, а в студии – на записи пластинки! А как вы эмоционально и вокально успевали перестраиваться с царственного звука Весны на мальчиковые интонации Леля? Или уже об этом некогда было думать?

– Я на тот момент пела эти партии довольно много, и как-то само собой всё получилось: выходила в Весне – я мать, теплая, царственная, любящая; выходила в Леле – лихой парень, даже увлекательно было переключаться туда-сюда, и звук как-то сам менялся. И опять же любимый Римский-Корсаков помогал во всем!

– Остается ли время на что-то еще кроме театра, оперы? На другую музыку? На семью, на хобби?

– Как я говорила, уже давно параллельно с работой в театре я преподаю. Это занимает много времени и сил, но я не могу это оставить – очень люблю это дело. Что касается другой музыки – много пою камерные концерты: романсы Римского-Корсакова, Чайковского, Рахманинова, Метнера, Глиэра, Свиридова. Люблю путешествовать с семьей. Несколько лет назад мы купили дачу, и теперь это моё главное хобби!

– Вернемся на четверть века назад: ваш выбор себя полностью оправдал – хотя и был изначально непростым. Что бы вы посоветовали юным, кто только в начале пути, может быть, тоже находится на перепутье?

– Если бы в 25 лет мне показали мое будущее, я бы не поверила. Мой путь и правда был сложным, но свыше мне подарена была мечта – она вела меня и была такой сильной, что даже на минуту я не могла усомниться, что всё получится. Хотя были и минуты отчаяния, и слезы, и неверие в себя, и даже порой желание всё бросить! Тем, кто в начале пути, я желаю верить в себя, не предавать свою мечту, работать несмотря ни на что, каждый день приходить в класс и начинать сначала. Наша профессия сложна тем, что даже если сегодня ты поешь хорошо, нет гарантии, что завтра сможешь так же.

Беседовал Александр МАТУСЕВИЧ
Фотографии из личного архива Л. Буториной