Илья Архипов, лауреат Молодежной премии Правительства Санкт-Петербурга в области культуры и искусства, бесспорно, один из самых ярких представителей театральной режиссуры: о поставленных им спектаклях беспрестанно говорят. О них спорят. Их обожают. Ругают. Им удивляются.

При этом постановки «от Архипова», несомненно, имеют свой авторский почерк, предполагающий выразительный визуал, оригинальное музыкальное сопровождение, тщательно подобранный актерский ансамбль, непременно свой — нередко неожиданный — взгляд на суть выбранного произведения. С ним постоянно работает сложившаяся команда единомышленников, что, честно говоря, очень импонирует и свидетельствует о добротности их труда: значит, люди собрались не на разовый проект, вроде «сделали — разбежались».

Это понимают и профессионалы: в нынешнем году поставленный им в ТЮЗе имени А. Брянцева спектакль «Карлик-нос» выдвинут на 11 номинаций Национальной премии «Музыкальное сердце театра», в том числе сам Илья претендует на награду как лучший художник-сценограф и лучший режиссер.

О том, как правильно ходить в театр, о взгляде на профессию, о том самом «Карлике-носе» мы беседуем с Ильей.

— Илья, каким, по-вашему, должен быть детский спектакль: первое посещение театра может стать и последним при неправильном подходе?

— Первое посещение театра, думается, должно быть тщательно выверено: не зря существует такое направление, как бэби-театр, основанный на тактильности. В более зрелом возрасте, чаще всего, этот контакт случается на уровне новогодних елок: в свое время мы с командой занимались этим, понимая, что многие ребятишки могут прийти в театр благодаря именно новогоднему спектаклю.

Станиславский говорил, что детский спектакль должен быть как взрослый, только лучше в несколько раз: дети обмана не прощают. Для нас всегда это было очень серьезной миссией: возможно, кто-то из ребят увидит представление впервые, важно погрузить его в это пространство, посвятить. И быть с ним очень честным. Я категорически против детского театра, который превращается в «муси-пуси» и делит мир только на добро и зло.

Я плохо отношусь и к сценическим версиям мультфильмов. Это заведомый проигрыш: нередко в результате мы слышим: «В кино — по-другому!» Так у нас разные выразительные средства! Первоисточник есть у любого материала. Чтобы понять, как художник создал фильм или мультфильм, надо к нему и обратиться — первооснова даст намного больше.

— Думаю, родители тоже должны как-то готовить ребенка к театру…

— Они должны быть внимательными: что одному малышу хорошо, то другому — плохо. Изначально нужно хотя бы прочитать пресс-релиз и обратить внимание на возрастной ценз — его пишут, чаще всего, вместе с режиссером. Если ценз — 6+, то пятилетний ребенок воспримет действо, скорее всего, хорошо, а вот двухлетний малыш ничего не поймет. Мы же этим занимаемся не просто так, а чтобы работать в определенном ключе, по особым канонам. Театры активно ведут соцсети, сайты — там есть вся нужная информация.

Если пишут, что спектакль — страшилка, не надо писать в отзывах, почему так страшно. А если это постановка 0+, а вы идете вместе с подростком, то, конечно, ему будет очень скучно. Кстати, такого типа спектакли бывают какими-то бесхребетными, безыдейными… Я себе такого никогда не позволю — мы же не аниматоры в детском саду…

Театр — это такой же институт человеческой души, как школа и семья, и предложить ребенку место в зрительном зале надо тогда, когда он будет готов понимать разную информацию — в том числе не самую простую.

— В Театре эстрады у вас идет пять сказок. Сказки — вечны и актуальны во все времена и во всех странах?

— Я ставлю сказки, которые люблю сам. Наша жизнь начинается с них и с колыбельных. В сказках — особенно в русских — заложена мудрость, передающаяся следующему поколению в игровом ключе. Главное тут то, что сказки, передающиеся из уст в уста, наполнялись новой информацией от тех, кто уже имел свой жизненный опыт.

Там так много всего, что если дать почитать их взрослому — что взрослые делают очень редко — можно найти много решений современных проблем. Но речь не о тех сказках, что нам «Союзмультфильм» показал: там своя история, своя попытка что-то донести, соответствующая той эпохе. На каждом витке времени сказки были одним из тех ключиков, которые за счет чудес, волшебных существ и невероятных приключений могут донести очень важные вещи.

Я поэтому и пришел к детским сказкам, потому что понял, что публику мне надо воспитать, прежде всего, в себе. Детей же надо заводить в этот мир, пока они еще маленькие, восприимчивые, и вместе с ними можно постичь театральный язык.

Язык постановки при этом рождается сам, работает какой-то внутренний компас, хотя вообще все заложено внутри каждого произведения, только читать надо внимательно, чтобы в любой момент, если меня спросят, где я что-то взял, я мог бы показать книгу. Болливуд, например, в «Рикки-тикки-тави» родился из желания яркости, ощущения солнечности, горячего песка. У нас даже в световой партитуре есть теперь такой свет: «рики» — сочно-оранжевый.

— «Карлик-нос» — одна из ваших любимых сказок — заявлен как музыкальная страшилка. А как правильно пугать детей, чтобы они и понимали, что такое страх, и учились с ним справляться?

— Была интересная история: я выхожу в антракте посмотреть на реакцию зрителей. Смотрю — идет женщина с двумя детьми: мальчик постарше, лет шести, и девочка — совсем малютка, года три где-то. Мальчик идет и плачет. Я подошел спросить, что случилось, ответили: «Говорит, что ему страшно». — «А маленькая?» — «А маленькая — в восторге, успокаивает брата: „Не бойся, как все здорово!“». Она ведь еще не знает, что всего этого можно бояться…

А пугать детей вообще не надо, у меня нет такой задачи: в «Карлике» — образы, которые вас не коснутся, это живая энергия, но она от тебя на расстоянии, ты защищен. И, по сути, Якоб ничего не боится: это сказка о трансформации, о переходном возрасте, о том, как мальчик становится юношей. Вот он проснулся, а у него пробиваются усики, есть какие-то изменения, из-за которых он себя ненавидит, считает уродом. А общество его поддерживает в этом. Тут тоже важна тема родителей, которые должны объяснить ребенку, что все это — нормально. Про это — все русские сказки: про процесс инициации, а проводником в иное в этом случае является ведьма, которая сама застряла между телом и сознанием.

Пугать — ужасно: моя задача — вызвать интерес через музыку, атмосферу, правильное существование. Я опять же видел в фойе, как девочки, мальчики копируют персонажей: все это игра, передача жизненного опыта через театр.

— Две ипостаси колдуньи очень интригуют…

— В них заложен внутренний конфликт любого человека, который не принимает себя физически, потому что время неумолимо. Случилась история о страхе старения, когда внутри ты еще молодой и пытаешься вернуть себе молодость. Но твое сознание понимает, что это уже не ты.

Ведьма как бы живет в коробочке-перевертыше: красивая снаружи, уродливая внутри и наоборот. У нее есть миссия, отличающаяся от той, что в сказке Гауфа: в сказке она просто хочет Якоба наказать — будешь плохо относиться к старикам, превратишься в урода. У нас же она хочет красоты для себя. Для этого ей надо выполнить свой квест: найти того, чью душу она заберет, чтобы стать молодой. Эта история немного сродни «Вию» Гоголя, есть польская сказка «Львиная рубашка»: чтобы ожил молодой жених, надо, чтобы невеста заняла его место в могиле. От чего-то надо отказаться, чтобы что-то получить, — таков закон баланса.

— Необычный облик Карлика как появился?

— Это больная тема. Изначально он должен был быть другим — с головой в виде клетки: Якоб заключен в этом образе как в клетке, тело — как тюрьма. Но время шло, и с момента, когда мы точно решили ставить спектакль, минул год. Наши коллеги в другом театре выпустили «Карлика-носа» и сделали там почти точную копию того, что мы задумали. Так бывает — одна идея возникла независимо друг от друга. Думаю, что в том театре создатели тоже шли по этому же логическому пути.

Поэтому мы сделали горб, перетекающий в нос: ноша, которая его сгибает. Не могу сказать, что это самое удачное мое решение, но надо было сделать его действительно очень непохожим, почти инопланетянином, напоминающим птицу.

— Я подумала, насколько современна эта история: наш мир не любит и травит непохожих. Буллинг был и раньше, но не был проблемой. А толерантность приобретает уродливые формы. Что можно сказать свихнувшемуся миру этой сказкой?

— Толерантность, терпимость — ужасные слова: когда у тебя что-то болит, ты терпишь. Думаю, что в отличие от основной мысли Гауфа — будешь смеяться над непохожим на тебя человеком, станешь еще хуже — мы отошли: Якоб защищает на ярмарке уродов. Он считает, что добрая душа может оградить от зла. Ведьма идет от обратного: она ему показывает, что никто твою добрую душу не заметит, если ты не вписываешься в рамки. Наверное, если ты не готов к борьбе добра со злом, то не выделяйся, не сопротивляйся, будь как все.

В сегодняшнем мире очень размыты понятия о добре и зле, о правильном и неправильном: информационный поток такой высокий, что люди не успевают осознать, на чьей они стороне. Им уже рассказали, как быть модным. Хочется, чтобы что-то оставалось вне контекста общих веяний. И пусть это будет театр.

— В ваших спектаклях всегда большую роль играет музыка. Как вы ее выбираете?

— Она должна правильно входить в пространство спектакля — в этом мой принцип. Я никогда не слушаю музыку просто так. Если мне хочется отключить мозги, включаю жуткие попсовые песни. Еду в машине и слушаю все подряд. Но! Если музыка сразу не пошла — это сложно объяснить — то я ее сразу выключаю. Мой плейлист пополняется ежедневно, нужное идет в копилочку: у меня очень хорошая память, что является и моим плюсом и большим недостатком, я ничего не забываю, поэтому меня боятся.

— Один из принципов вашей режиссуры, как мне кажется, — бережное отношение к слову. Вы уделяете ему большое значение, внося, тем не менее, свои смыслы.

— У меня в постановках по Чехову говорят словами советских комедий: мне кажется, что когда их снимали, думали об Антоне Павловиче — тогда люди были умнее и много читали.

Я просто стараюсь не исказить смысл, а иногда для этого нужно поменять слова.

— В ваших спектаклях — не хочется обобщать, но часто звучит тема карнавала, шоу, кабаре… Почему? Понятно, что «вся наша жизнь — игра», все мы носим маски и меняем их в зависимости от ситуации. Опять же, дети любят переодеваться…

— Я обожаю комедию дель-арте, но не классическую. Нам она не очень понятна и недостижима. Русскому артисту очень тяжело принять действие раньше того, как он подумал о нем.

Карнавал — это свобода. Люблю его, обожаю Венецию, поэтому и живу в Петербурге. Я был в Венеции, воображал, как по улочкам двигались шествия. Мне вообще сложно представить театр без карнавальной роскоши, без игры, без фантазии, без обмана. Таиров говорил, что, покупая билет в театр, зритель добровольно соглашается на обман. Наверное, карнавал — это попытка обмануть не только зрителя, но и себя: в карнавале ты и зритель, и участник, артист и наблюдатель.

Первым, кто заговорил про карнавальное сознание, был Франсуа Рабле. Его «Гаргантюа и Пантагрюэль» — это верх карнавальной игры, огромность, масштабность, и все — в гипертрофированном формате.

Мне очень хочется, чтобы после наших спектаклей в зрителях как раз и просыпалось карнавальное сознание, чтобы они принимали на себя то, что прожили на спектакле, и несли в себе это дальше.

Хочется, чтобы театр уводил людей из обыденности, приглашал их в другой мир хотя бы на какое-то короткое время. Даже если спектакль — трагический. Люди все равно выходят чаще всего более чистыми, освобожденными, на какое-то время широко дышащими, что ли…

Но, конечно, это возможно, только если артисты себя так же ощущают: если они испытывают страх, неуверенность, эти их чувства уйдут в зрительный зал.

— Я видела вашу «Пиковую даму». Чем постановка оперы отличается от постановки других спектаклей?

— Ты не можешь ее переписать и даже предложить купюры. Мне кажется, это тормозит ее развитие в нашей стране. Все, что хорошо и долго проверялось, как будто бы не имеет права подвергаться сомнению. В Европе даже могут поменять местами акты, мы же вынуждены в очень жестком узком коридоре за счет, в первую очередь, визуальных образов предлагать какие-то решения. Это сложно. Неужели все великое неприкосновенно? Когда ставишь оперу постоянно, наверное, к этому привыкаешь: за тебя большая часть работы сделана — музыка великая, тексты великие, все великое. Я часто замечаю, что по сути режиссер занимается тем, что фактически только мизансценирует оперу.

— Как рождается спектакль: от выбора, замысла и до воплощения? Что теряется по дороге, что приобретается?

— Режиссер — самый зависимый человек в процессе: он зависит от технических сложностей, от возможностей артистов и их психологического состояния, должен быть и техником, и психологом, и другом, и врагом…

Постановка спектакля — живой процесс, главное — чтобы ты понимал, для чего это делаешь. Я всегда говорю: «Если вы хотя бы день можете прожить без театра, не идите в эту профессию, здесь и так много лишних людей». А с уровнем нашего театрального образования их становится все больше и больше: каждый второй вуз открывает театральную кафедру. Да и студенты нередко идут получать диплом, а не профессию.

При этом сделаешь сотню хороших спектаклей — не запомнят, сделаешь один плохой — заклюют. Но мнение людей, в том числе и коллег, — это только мнение. Надо просто понимать, что публика голосует ногами. И каждый человек, пришедший в зал и купивший билет, имеет право высказаться. Но я понял, почему так происходит: все хорошее мы хотим оставить себе или делиться им только с очень близкими людьми. Мы боимся расплескать полученную радость.

Она — наш спасательный круг для плохого настроения.

А если тебе что-то не понравилось, нехорошее хочется отдать. Все просто. Единственное, что несправедливо: зрители могут о нас плохо высказаться, а мы о них — нет. Думаю как-то написать: «Работал сегодня спектакль — зрители были несмешливые!»

Вообще, все, что создано в сфере искусства, автоматически попадает в раздел вкусовщины, пропадает какая-то чистота, а театральный рынок часто бывает перенасыщен огромным количеством разных спектаклей. У людей появляется привычка смотреть короткие видео, рилсы, экшн-сериалы — театру тяжело с этим тягаться. Но ему предрекали конец еще в XIX веке, а он выжил. Я думаю, что за любым кризисом обязательно следует шаг вперед и вверх. Ждем.

беседовала Елена ШАРОВА
Фотографии: 
1 — Илья Архипов, фото из личного архива.
2 — Сцена из спектакля «Рикки-тикки-тави» Театра эстрады имени А. Райкина, фото театра.
3 — Сцена из спектакля «Карлик-нос» ТЮЗа имени А. Брянцева, фото театра.
4 — Сцена из спектакля «Вымыслы. Сказки Пушкина» Музыкального театра имени Ф. Шаляпина, Мудрец/Золотой петушок — Александр Саванец, фото театра.
5 — Сцена из оперы «Пиковая дама» Музыкального театра имени Ф. Шаляпина, Графиня — Анастасия Самарина, фото театра.