С 19 сентября по 3 октября в Чите и районах Забайкальского края проходил V Фестиваль Олега Лундстрема — юбилейный, приуроченный к 110-летию маэстро. Я попала на два финальных дня — 1 и 2 октября. Это был редкий опыт сразу трёх измерений: музыкального, туристического и личного.

Гостями фестиваля в этом году стали Хибла Герзмава, Государственный камерный оркестр джазовой музыки имени Олега Лундстрема и Квартет Игоря Бутмана, творческий вечер провёл Никита Михалков, Театр на Малой Ордынке показал «Хорошие фото» в постановке Эдуарда Боякова, а закрывал фестиваль Борис Березовский вместе с Оркестром камерной музыки Леонида Лундстрема. При этом программа шла не только в Чите: концерты, спектакли и творческие встречи прошли в районах края.

Чита — город, который вбирает в себя несколько историй разом. Здесь декабристы: в Петровском Заводе отбывали каторгу участники восстания на Сенатской площади. Здесь буддийские храмы и дацаны — рядом начинается буддийский мир Аги и Бурятии. А ещё Чита — одна из джазовых столиц России, и во многом благодаря человеку, который родился здесь в 1916 году.

Олега Лундстрема называли королём джаза Дальнего Востока. Его оркестр — старейший в мире действующий джазовый коллектив: Олег Леонидович собрал его в 1934 году, и с тех пор музыка не прерывалась. Между этой датой и сегодняшним днём больше девяноста лет — и почти четверть века дороги из Харбина в Шанхай, из Шанхая в Казань и на большую сцену.

Дело Лундстрема продолжают в семье. Леонид Лундстрем — скрипач, педагог и дирижер, художественный руководитель «Творческой мастерской», а также Международной образовательной программы в рамках V Фестиваля Олега Лундстрема. Пётр Лундстрем — скрипач, художественный руководитель Фестиваля Олега Лундстрема.

«МУЗА ТАМ, ГДЕ НЕ СКУЧНО»

О смыслах фестиваля, его педагогической части и о том, зачем большие музыканты едут в сёла, мы поговорили с Леонидом Лундстремом.

— В чём для вас главное в этом наследии? Что хочется передать людям?

— Конечно, музыка не самоценность, а способ проникнуть к колебаниям правды, разнообразным: от страшного горя и печали до самозабвенного веселья, радости, просто благодати в покое, любви. Это резонаторы правды, которая многообразна. Но её ни с чем не спутаешь. Суррогат можно спутать с правдой, а настоящее — невозможно. Потому что человек меняется: он начинает себя осознавать, он становится субъектным, он получает возможность любви и, значит, жертвы. Он может субъектно собой пожертвовать, а не просто отдаться как объект чему-то и попасть в резонатор. А это хитрое дело — звуки имеют источники, как и вдохновение их имеет: какой-нибудь Коровин и Врубель — кто откуда черпает.

Сегодня в программе звучит Мусоргский в переложении Олега Лундстрема, сделанном в конце жизни специально для камерного ансамбля племянника. Леонид говорит об этом коротко и с явным удовольствием: «Он мастерюга такой был».

— Перед финалом школа фестиваля целую неделю работала с темой «Моцарт и Сальери» по пьесе Александра Пушкина из цикла «Маленькие трагедии»?

— Всё начинается с чего? Сальери говорит: нет правды на земле, но правды нет и выше. Он говорит: я родился с нежной душой, плакал, когда музыку слушал, — но всё это я отбросил, потому что правды нет. Перстам придал послушную, сухую беглость. В результате он музыку разъял, как труп.

А Моцарт доказывает другое. Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов. И за это он убит. Не из зависти, а потому что он смертельно опасен для этой мёртвой системы, которая защищается и в центре которой нет правды.

— Это и есть главный вопрос — как отличать настоящее от подделки?

— Искусство должно удостоверять, что правда есть. Это реально ощущается, и это меняет жизнь человека. Есть европейская живопись — она как фотография, она нас затягивает, нам интересно туда смотреть. А есть обратная перспектива: это икона, это русский орнамент, который входит в тебя — и он тебя меняет.

Единственное, чем мы, музыканты, можем удивить, — если мы сами удивимся. Когда мы вдруг обнаруживаем то, что есть. То, что есть, — от слова «есть». А если не обнаруживаем, значит, искусства не было. Откуда крылья берутся? От того, что мы поняли, кто мы. Мы восстановили в себе внутреннюю субъектность и достоинство. Когда ты за всё благодаришь — тебе не нужны чужие сани, тебе в своих санях хорошо.

Индустрия подделки достигла почти идеала — ещё и через ИИ, фальсификация. С виду не отличишь, уже даже на зуб не отличишь. Только на запах. Мёртвое: всё там останавливается — и сразу чувствуешь. Это как прививка.

— Фестиваль ездит по всему краю. Что это даёт людям в районах?

— Мы уже во многих местах по второму, по третьему разу — это просто счастье. Такие проекты вдыхают новую жизнь и для жителей самого региона: как надо двигаться, что можно жить вообще, что есть развитие, что есть жизнь, что правда важнее, чем деньги.

На первый фестиваль мы привозили спектакль Иркутского драматического театра «Прощание с Матёрой» Валентина Григорьевича Распутина. Публика заходила — и все плакали. Шестьсот человек. Ни одного не видел, кто бы слёзы не вытирал. Заходит публика — выходит народ. В этом смысл искусства. То, что не производит изменения внутри, — это не искусство.

— А как в программу закрытия попала девятилетняя скрипачка Ирина Козакова?

— Я её случайно услышал на конкурсе в нашей музыкальной школе — и мне показалось, что там действительно что-то интересное. Хотя надо сказать, что она со всех сторон хороша. При этом я всегда был против того, чтобы выводить на сцену маленьких. А здесь это вышло как-то совершенно естественно.

— То есть это было исключение?

— Исключение — потому что я увидел потенциал. У нас программа строится как соревнование солистов: Роберт Брем играет Паганини, потом Пётр с Тимофеем Камаловым играют Моцарта, потом Борис Березовский. И в этой линии она встала на своё место.

— Вы сказали, что обычно против выводить на сцену маленьких музыкантов. Почему?

— Николай Капустин, у нас в оркестре пианист, а потом знаменитый на весь мир композитор, говорил так: что такое вундеркинд? Вундер всё меньше, а киндер всё больше — а в результате получается ундервуд. Их ездят искать, и всякий готов продать свеженького. А талант растить сложно, с ним неудобно, бывает, что нужно двадцать лет ждать.

И ещё одну формулу я слышал от Леонида Когана: скрипач должен быть как зелёная бутылка идеальной формы. И никто не должен знать, что внутри — вода или спирт. Красиво, но я не согласен. Идеальная форма — это цветок, который возобновляется, но никогда одинаково не возобновляется. А то, что нужно скрывать, — протоиерей Иоанн Вавилов говорит, что искусство, как всякое высокое ремесло, есть проявление смысла. То есть то, что в бутылке. Если мы это скрываем, то это уже не искусство, а ложь.

— Вы много и охотно разговариваете с залом. Это осознанная установка?

— Стараюсь. Каждый раз. Я пытаюсь войти в контакт, зацепить, подвести к тому, что музыка не просто так, она даёт возможность понимания: что, зачем идти, что в сердце.

ПЯТЬ ЛЕТ ФЕСТИВАЛЯ — И ГРАНИ ЛИЧНОСТИ

О том, вокруг чего держится фестиваль и что изменилось за пять лет, мы поговорили с Петром Лундстремом.

— Фестивалю пять лет. Что изменилось за это время — в нём самом и в вас?

— Во мне очень многое изменилось, но я не стал бы связывать это исключительно с фестивалем: мы и остальные одиннадцать месяцев в году живём и что-то в себе меняем. А вот в самом фестивале мне нравится то, что не меняется. Мне кажется, мы нащупали концепцию — очень простую, понятную и рабочую. Она строится вокруг личности Олега Леонидовича.

— Вокруг личности — в каком смысле?

— Те, кто знает про Олега Лундстрема, знают, что это джаз. Что он великий джазмен — знают многие. Но мало кто помнит, что он был академическим скрипачом школы Ауэра, оперно-симфоническим дирижёром, а в джазе дирижировал палочкой, что большая редкость. В Казани он окончил консерваторию, где учился дирижированию у Исая Шермана, и играл в оркестре Татарского театра оперы и балета – нынешнего театра имени Мусы Джалиля». Был пианистом. И совсем мало кто знает, что он был архитектором.

В 1941–1943 годах весь оркестр в полном составе подавал заявление на фронт, находясь в Шанхае. Их оба раза не приняли: сказали, оставайтесь здесь, поднимайте дух советским гражданам в Китае.

Так вот, оба брата, Игорь и Олег, поступили в Высший французский технический колледж в Шанхае и окончили его: Игорь Леонидович получил диплом инженера-строителя, а Олег Леонидович — архитектора. Почему? Они понимали: мы победим, война закончится, но страна разрушена, и её нужно будет восстанавливать. Они не думали так, как, например, думал бы я, — что приеду и буду помогать своей музыкой, чем-нибудь, что я умею. Нет, они пошли обучаться абсолютно новому делу, которое связано непосредственно со стройкой руками. Для меня это навсегда такая недосягаемая планка просвещённого патриотизма. Было понятие «просвещённый абсолютизм», а это просвещённый патриотизм: осознанное желание сделать лучшее, что ты можешь, для своей Родины. В этом смысле Олег Леонидович был классиком. Он был классиком джаза — а был бы архитектором, я уверен, был бы классиком архитектуры.

— И это уже нашло отражение в программе?

— Я надеюсь, что рано или поздно у нашего фестиваля появится ещё и архитектурное измерение. Пока это скорее мечты, но планы такие есть: было бы круто провести конкурс архитектурных предложений на концертный зал в Чите.

— Значит, во многом фестиваль не меняется. А что он всё-таки нащупал за пять лет?

— Он строится вокруг классической музыки, вокруг джаза и вокруг того, что мы называем темой любви к Родине в искусстве. Поэтому у нас очень широкая палитра для приглашений — и костяк при этом остаётся. Самое главное изменение произошло в 2023 году: на втором фестивале появилась международная образовательная программа, которая стала основной частью фестиваля. Две особенности, которые нас отличают: образовательная программа для детей из Забайкальского края, с Дальнего Востока и со всей страны — и то, что мы приезжаем не просто из Москвы в Читу, а из Читы в районы края.

— Какая у фестиваля география?

— Есть Чита. Шестьсот километров на север — Чара, где был концерт. Пустыня в окружении ледников, Чарские пески, — туда можно добраться только на поезде или самолётом. Чара — медная столица России: там крупнейшее в стране и третье в мире по запасам Удоканское месторождение. Больше пятисот километров на юго-восток – Краснокаменск, урановая столица России, там концерты наших пианистов прошли. Около четырехсот пятидесяти на запад – Петровск-Забайкальский. Всего фестиваль покрывает около полутора тысяч километров по краю, в этом году – девять городов и сел за пределами Читы.

— Без губернатора такое невозможно. И ценно, что такая поддержка у вас есть.

— Конечно, без поддержки лично губернатора такие проекты не реализуются. В краевой столице у нас аншлаги. Но когда мы приезжаем в село, где живут три тысячи человек, или в село Читинского района, где живёт девятьсот, — мы понимаем, что это вложение. В капиталистических категориях логистику туда вообще не окупить. А губернатор понимает, насколько важно, что подлинное искусство приходит туда, где люди живут непосредственно.

— Что вообще меняется от того, что музыку привозят в райцентр?

— Ленин говорил, что искусство принадлежит народу, и мы в каком-то смысле возвращаем народу то, что ему принадлежит. Мы все-таки государственники, я лично государственник. Перед государством стоит задача обеспечить равный доступ — насколько это возможно, потому что рая на земле быть не может: ересь хилиазма была осуждена на Вселенском соборе. Этим занимался Советский Союз: рабочий человек из села мог получить путёвку, а его ребёнок — приехать в Москву и пойти в Большой театр.

Это доступ к высокому искусству, потому что искусство нас формирует. Мы, когда живём в Москве, часто не знаем, кто живёт на нашей лестничной клетке. А когда приезжаешь в районы и даёшь концерт, все сёла вокруг знают, что концерт был. Сарафанное радио работает сильнее, чем в Москве. Мы получаем от таких концертов искреннее удовольствие.

— Как в этом году устроена школа?

— Программа школы всегда разная, но костяк и структура одинаковые. Мне кажется, это очень здорово, когда есть структура, а внутри неё — свобода. Как в музыке: есть размер, четыре четверти, но внутри может быть раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

Строится всегда одинаково: индивидуальные мастер-классы для инструменталистов и групповые для хора, по специальностям скрипка, альт, виолончель, фортепиано и хор. Новелла этого года: Георгий Мансуров, потрясающий кларнетист и мультиинструменталист, впервые отвечал за духовые — на четвёртый год образовательной программы они у нас появились. Плюс концертная и лекционная программы: только внутри образовательной программы в Чите прошло девять концертов; приезжал художник Константин Сутягин — читал о красоте и вдохновении, филолог Екатерина Авдеенко читала лекции по «Евгению Онегину». Смотрели фильмы — тему школы Леонид Игоревич уже называл: «Моцарт и Сальери».

—  На пятый год вы ощущаете, что вас здесь уже ждут?

— Мы надеемся. Очень приятно, когда кассиры или контролёры в филармонии улыбаются и говорят спасибо, что приехали. И ещё раз про районы: я лично проехал почти весь Забайкальский край — от Петровска-Забайкальского до Краснокаменска и дальше до Приаргунска, это на границе с Китаем. Ни с чем не сравнимо, когда открываешь для себя нашу необъятную родину. А Забайкальский край — здесь одна только государственная граница с Монголией и Китаем – почти две тысячи километров. Уникальный край и люди уникальные: суровые, но очень интересные. Здесь родился Олег Леонидович, здесь жил его отец. Мой прапрадед, Франц Карлович Лундстрем, заведовал Нерчинским горным округом — всеми лесами, фактически императорскими, за Байкалом. А другой мой предок, Петр Прокопьевич Валуев, пришел сюда арестантом.

— Каким вы видите фестиваль лет через пять?

— Хочется, чтобы это была настоящая визитная карточка Забайкальского края в России и в мире. Чтобы на фестиваль ехали из других регионов — как на событие, которое можно посетить только здесь. Чтобы к нам приезжали из Китая, из Москвы, из Новосибирска, из Владивостока, с Камчатки и из Калининграда. Это событийный туризм, он у нас развивается: люди приезжают, знакомятся с богатым наследием края и его природой, попадают на концерты мировых звёзд — и не только звёзд, но и просто замечательно глубоких музыкантов, в том числе молодых.

Мы надеемся, что фестиваль станет ступенью для молодых: кто-то делает первые шаги, а кто-то, как скрипачка Ирина Козакова, в девять лет выходит на главную сцену, на закрытие фестиваля, с нашим оркестром. Мне кажется, это и строчка в биографии, и большая возможность для юного музыканта.

На пресс-подходе министр культуры Забайкальского края Алёна Ячменёва говорила о том же — но с другой стороны, со стороны слушателя:

«Чтобы понимать классику, надо слушать. Надо слушать прежде всего. И поначалу даже детям приходится заставлять себя слушать — потому что это вещи, к которым привыкаешь и без которых потом не можешь жить. Мне кажется, забайкальцы уже привыкают: ходят на такие концерты, на фестивали, на события — и с удовольствием. Билеты на фестиваль начинают спрашивать задолго до того, как он ещё рекламируется: программу, кто будет в этот раз, кого нам ждать».

О диапазоне фестиваля она сказала отдельно: он не только про джаз и не только про классику — можно попасть на самые разные площадки и даже в образовательную программу. По её словам, на фестиваль привозят тех, до кого трудно добраться и в Москве.

ДЕБЮССИ, КОТОРЫЙ ЗВУЧИТ КАК ДЖАЗ

Главное открытие моих двух дней — программа Бориса Березовского. В посёлке Кука под Читой он играл с джазовым оркестром музыку Клода Дебюсси: «Маленький негритенок» (Le petit nègre), «Грёза» (Rêverie), «Прерванная серенада», пьесы из сюит «Для фортепиано» (Pour le piano) и «Детский уголок», вальс «La plus que lente», а завершала вечер пьеса French Touch.

Программу я видела заранее — но такую трактовку Дебюсси услышала впервые. И она оказалась на удивление органичной. Березовский ведь не «просто» пианист, который иногда поигрывает джаз в своё удовольствие. Он академический музыкант до мозга костей: окончил Московскую консерваторию в классе Элисо Вирсаладзе, занимался частным образом у Александра Саца, и его называют одним из самых востребованных пианистов мира — обладатель золотой медали Международного конкурса имени Чайковского. А параллельно у него есть вторая жизнь: он играет джаз, выступает с программами вроде «Березовский и Blues Doctors». Это не хобби и не жест в сторону публики — это вторая речь. Слушая его Дебюсси, я поняла, почему: он слышит в этой музыке то, чего не слышит пианист, идущий «по классической традиции», — и наоборот, приносит в джаз академическую культуру звука. Отсюда и то ощущение, будто музыка написана сегодня, а не сто лет назад.

Свой выбор он объясняет не вкусом, а историей.

— Вы много играете джаз. Что вам открывается в Дебюсси с этой стороны — чего не слышно из-за классической традиции?

— Тут трудно сказать словами. Джаз лишь подчёркивает лёгкость этой музыки — её ритм, её гармонии. На самом деле их придумали Скрябин и Дебюсси за тридцать лет до джаза: все эти красивые гармонии, которые доставляют всем такое удовольствие. Очень парфюмированная музыка. Поэтому мне и показалось естественным её так сыграть.

— И это звучало так, что душа в пляс хотела.

— Нет, нет, это правда. И потом это подходит. Ведь очень часто делают Баха, Моцарта — но это совершенно не то, потому что другая эстетика. А тут всё подходит: легко, всё приятно, красиво и прекрасно. Такое ощущение, что так и должно быть.

Насчёт финального вечера я спросила его отдельно. Там оркестр и «Рассвет на Москве-реке» в аранжировке Олега Лундстрема. Для Березовского это движение от классики к джазу, для Лундстрема — от джаза к классике, хотя и сам он был академическим музыкантом школы Ауэра, то есть сшивал эти две линии всю жизнь. Так что я спросила: аранжировка Лундстрема для него — узнавание или нечто противоположное?

— Я думаю, что мы где-то посередине встретимся. Истинное посередине.

А теперь про сам вечер. Программа была виртуозная — Березовский держал зал от первого произведения, и всё это время в нём не было ни одной пустой ноты. Но дело даже не в мастерстве. В джазе есть свойство, которое сложно объяснить словами: то, что ты слышишь, происходит один раз и только с тобой.

Что мне нравится в джазе: зачастую ты можешь это увидеть, и, возможно, никогда никто другой не увидит то же самое. То есть это всегда «мы с тобой» и всегда единомоментно. Импровизация. И вот этим ощущением мне и хочется делиться — потому что такая музыка меняет человека и остаётся с ним надолго. На секунду я даже забыла, где сижу: настолько всё преобразилось. Люди радовались — и ради этого, собственно, всё и делается.

ГАЛА-КОНЦЕРТ 2 ОКТЯБРЯ

Второй вечер был другим по масштабу — и по замыслу. Он прошёл в Большом зале Забайкальской краевой филармонии имени О. Л. Лундстрема — той самой, которой имя Олега Леонидовича присвоили в 2016 году. За пультом — Леонид Лундстрем, за программу отвечал Пётр: вместе они собрали Паганини, Моцарта и Гайдна, а рядом с ними поставили аранжировку Олега Лундстрема, сделанную специально для камерного ансамбля Леонида.

Тема «Моцарта и Сальери», которую школа штудировала всю неделю, в этот вечер вышла на сцену. Моцарт здесь был не поводом для разговора о нём, а самим доказательством: та самая музыка, которую, как говорил Леонид Лундстрем, не спутаешь с подделкой, звучала посреди программы из вещей, где техника сама по себе является материалом. Первый концерт Паганини — чистый техницизм, проверка пальцев на прочность, — и играли его целиком, не пытаясь сделать трудное удобным. Моцарт отвечал легкостью, которая стоит дороже техники, потому что её нельзя выучить — её можно только услышать в себе. А финальный «Рассвет на Москве-реке» в аранжировке Олега Лундстрема показал, что классика выдерживает любую честную оптику: подлинное не портится ни одним языком исполнения.

Играли так, что знакомое произведение слышалось впервые. Это высшая и самая редкая форма виртуозности — когда техники не замечаешь, потому что она растворилась в смысле. Именно так звучали и Моцарт, и Гайдн, и Паганини: как текст, который читают не для воспроизведения, а для понимания. И зал это почувствовал — от первой ноты до последней в нём не было обычной концертной вежливости, а было то напряжение, которое возникает только на живом, нерафинированном искусстве.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Две недели, девять городов и сел, полторы тысячи километров. Фестиваль Олега Лундстрема — это не просто концерты приезжих звёзд: это способ напомнить, что музыка рождается в конкретном месте.

Александра САЙДОВА
Фотографии: пресс-служба Фестиваля Олега Лундстрема