• ВКонтакте
  • Одноклассники
  • YouTube
  • Telegram


Новости


Подписаться на новости


18.11.2026

Максим Дунаевский: «Мы тут не командуем парадом»

Президент премии «Музыкальное сердце театра» — о том, зачем лучшие мюзиклы страны едут в регионы, как находят друг друга композиторы и режиссёры и что сегодня осталось от союзов.

В 2026 году «Музыкальное сердце театра» приезжает в Омск — город, носящий звание «Культурной столицы года 2026». Десять дней, с 20 по 30 ноября: лучшие российские музыкальные спектакли на городских сценах, Лаборатория, где отбирают произведения, ещё не знавшие сцены, и показывают эскизы будущих постановок в формате питчинга, деловая программа для руководителей театров и, наконец, церемония награждения.

О том, как работает этот проект и что он меняет, — разговор с президентом премии Максимом Дунаевским.

«Регионы сегодня переживают большой подъём»

— Максим Исаакович, у «Музыкального сердца театра» появилась коалиция с Культурной столицей года. В этом году — Омск, в следующем — Челябинск. Что такой синтез даёт региону?

— Очень многое, я думаю. Регионы сегодня переживают настоящий подъём в области музыкального театра. И не последнюю роль в этом играют наш фестиваль и премия — совсем не последнюю, это уже ясно.

Представьте: десять дней в городе — в Омске, в Челябинске, а до них были Екатеринбург, Петербург и Кузбасс — дают концерты лучшие театры страны, уже отобранные и номинированные на награды. Такого город не увидел бы никогда. И залы переполнены.

— Афиша действительно плотная.

— И это тоже часть дела. У нас есть вещи, которые практически недоступны в другом формате. Так называемая лаборатория, питчинг: молодые режиссёры — а порой и опытные, вместе с молодыми авторами, которым пока не пробиться в главные музыкальные театры страны, — делают эскиз будущего спектакля. Выбирают сюжет, несколько музыкальных номеров; музыка пишется и исполняется в концертном варианте, с доступными элементами декораций и костюмами.

Причём польза тут обоюдная: на лабораторные питчинги приходят директора театров, художественные руководители, режиссёры. Так и вылавливаются талантливые начинания.

— То есть вы создаёте ту самую связку, когда люди находят друг друга.

— Именно. Это, может быть, самое важное.

«Сердце» — это не про жюри

— Вы президент «Музыкального сердца театра». Что для вас это «сердце» — жанр, интонация или способ рассказать историю?

— Как мероприятие? Я считаю, что это вещь не индивидуальная. Как и всякое начинание, оно складывалось трудно: в него надо поверить, его должны принять, оно должно набрать сначала первую долю престижа, потом вторую — а дальше уже люди сами просятся. И обижаются. У меня столько писем с претензиями: почему этот спектакль не взяли, почему тот. А я отвечаю: «Мы тут не командуем парадом».

У нас есть выборный экспертный совет, который меняется каждые два года. Люди, «приварившиеся» к своему месту, теряют свежесть ощущений, а это, кроме необходимого профессионализма, очень важно. После первого отбора спектаклей в так называемый лонг-лист голосуют академики — сегодня их около двухсот, насколько я знаю, цифра всё время растёт. Никакого жюри нет, и предъявлять претензии не к кому, только к самим себе.

Наша организация как премия сугубо общественная. Личного интереса там ни у кого нет. Я, например, воспринимаю своё место как должность очень важную, авторитетную, которую мне искренне доверили мои коллеги, и не могу допустить бросить тень на неё даже краем.

«Папа любил профессиональный джаз — композиторский»

— Вы говорили, что в вашем доме музыка звучала постоянно — и разная. Что из услышанного в детстве до сих пор определяет, как вы слышите?

— Это мне легко сказать, потому что я хорошо помню. Отец обожал американский джаз — и любил не только джаз как направление, как искусство, хотя и его очень любил, — сколько джаз профессиональный, то есть композиторский. Тот, в котором работал его любимый композитор — Джордж Гершвин. Гершвина он считал абсолютным классиком, каковым он, конечно, и стал.

Рядом — Ирвинг Берлин, Джером Керн, Кол Портер, Самюэль Барбер, Ричард Роджерс и ещё ряд композиторов, творивших в области мюзикла и популярной музыки. Но то не была популярная музыка в смысле нашей попсы. Это были большие композиторы, для которых джаз был системной вещью в творчестве — способом и приёмом одновременно.

Отсюда и большая форма: оперы, концерты, сюиты, симфонические произведения с джазом, позднее названные симфоджазом. Этого не избежали и великие французские классики — Равель, Дебюсси, Пуленк, — много взявшие от джаза. У Пуленка джазовые интонации проникают и в симфонические сочинения, и в оперу — его опера «Человеческий голос» выдержала тысячи успешных постановок. Джаз как часть симфонического, классического творчества существовал на большой временной протяжённости и существует до сих пор, питая музыку животворящей энергией.

Так что моё главное впечатление детства — это Гершвин, «Порги и Бесс» и множество его вокальных и инструментальных сочинений, которые папа слушал и заставлял слушать меня.

«Мюзикл и джаз взаимно обогатили друг друга»

— А джазу в музыкальном театре сегодня есть место?

— Мюзикл очень часто пользовался джазом на протяжении всей своей истории, с начала XX века. «Чикаго» — это джазовая музыка. «Кабаре». «All That Jazz», который у нас переводят как «Весь этот джаз». Знаменитые американские режиссёры-хореографы мюзиклов Джером Роббинс, Боб Фосс, Майкл Беннет и многие другие это культивировали, создав новую хореографию — джазовый танец. Классическая хореография, классическая музыка и джаз взаимно и навсегда обогатили друг друга.

Сегодня явление синтеза музыкального искусства с джазом очень частое. Практически множество композиторов в самых разных сочинениях и жанрах пользуются джазовыми приёмами порой даже бессознательно, настолько это вошло в жизнь и творчество.

«Союз был формой своего времени»

— В советское время членство в союзах много значило: дома творчества, площадь, статус. А как сейчас?

— Возрождения, на мой взгляд, не происходит. Пытаются — но это скорее попытка вернуть к жизни то, что было устроено совсем иначе. Союз композиторов был определённой формой объединения и контроля, формой, необходимой для своего времени, ибо у нас в стране всё было централизовано и под контролем.

Помню, когда приезжали большие композиторы с Запада, им задавали вопросы: «А как у вас Союз?» Они отвечали: «У нас его нет. Есть профсоюзное объединение композиторов — помогает поднимать гонорары, решать материальные и рабочие моменты. И вообще нам такой союз не нужен». — «А дом творчества?» — «А зачем? У нас у всех есть хорошие дома, где мы живём и творим». Конечно, это всё не совпадало с нашим советским образом жизни.

Приехала как-то Консуэло Веласкес — та самая, что сочинила «Бесаме мучо», хит на все времена. Ей тоже задали этот вопрос. Она была крайне удивлена. Настолько известному и обеспеченному человеку это было просто ни к чему.

В конце восьмидесятых, начале девяностых всё и всех, так сказать, отпустили, и композиторы приучились жить на «вольных хлебах», самостоятельно и разобщённо. Союз композиторов советского времени — это было и трудоустройство, и несомненно статус, и престиж. Он был необходим, потому что были нормы: на киностудиях, например, могут работать только члены союза, не члены не допускались до профессиональных работ, у них не производились закупки больших серьёзных сочинений — симфоний, опер, которые тоже были централизованы и служили средством материальной поддержки композиторов.

Союз был организацией, куда принимали по сугубо профессиональному признаку — если ты закончил консерваторию, если ты действительно профессиональный композитор, а не мальчик с улицы, сочинивший с грехом пополам одну песенку. Но палочку, конечно, перегнули — и за чертой союза оставалось немало талантливых людей, не имевших диплома консерватории.

Понятно, что сейчас всё это возродить нельзя. И не только по названным причинам: у Союза композиторов был государственный фонд. Это самое главное! Союз им распоряжался: «Вы нас объединили — вы нас и кормите». Сегодня ни у одного союза — композиторов, литераторов, кинематографистов — государственного фонда нет. Есть зальчик у кого-то, есть у союзов недвижимость, дом, где-то дома творчества остались. То есть распоряжайтесь, зарабатывайте, на чём можете. Но это далеко не фонды. Фонды — это прежде всего были государственные деньги. И деньги большие. А без этого механизм не работает. Он лишён всякого смысла, который ему пытаются придать. Он — просто «клуб по интересам». В лучшем случае — профессиональный клуб.

— Много лет вы были в гильдии профессиональных композиторов…

— Да, и возглавлял её вместе с В. Дашкевичем. И много лет — член гильдии композиторов в Союзе кинематографистов. И что? Кто-нибудь слышал или слышит наш голос? Кто-нибудь к нам прислушивается? Мы заседаем с завидной регулярностью, но это, скажу прямо, ни на что не влияет. А музыка в кино за это время исчезла, её просто нет. Сегодня в кино музыку может писать, грубо говоря, каждый.

— Скоро и искусственный интеллект будет писать.

— Да, конечно! И пишет! Даже писать не надо — она уже готовая есть на каждый случай. Потому что и режиссёры, и продюсеры сегодня — не те люди, которых пестовали Союз кинематографистов, Высшие режиссёрские курсы, ВГИК. К великому сожалению, они не понимают не только музыки, но и кино, в отличие от режиссёров прошлого, — отсюда и кино у нас сегодня такое. Нет у них чётких понятий, нет правил, профессиональных формул, всё существует в каком-то хаосе, в состоянии невесомости.

Поэтому и музыки нет. Зачем вам хорошая музыка, когда у вас нет хорошего кино?

«Песчинка в море»: что изменилось в консерватории

— Вы преподаёте в той же школе (речь о Московской государственной консерватории имени П. И. Чайковского), через которую прошли сами. Что в ней сегодня работает так же, как при ваших педагогах, а что изменилось?

— К сожалению, мало что. И дело совсем не в педагогах — они по-прежнему сильны, большинство прошло мой путь. Молодых преподавателей, увы, немного, но в основном это люди, которые сумели получить настоящее образование.

Консерватория смогла отвоевать себе так называемый специалитет. То есть то, благодаря чему она и всё наше образование славилось раньше. В этом заслуга ректора консерватории Александра Сергеевича Соколова. Болонская система миновала консерваторию, она сохранила пятилетний специалитет. Это очень здорово, это несомненно помогает добиться лучшего результата по крайней мере в музыке.

Но всё равно ты же песчинка в море, в общем море, и избежать крушения было трудно. Крушение произошло. Бакалавриат — это практически то же, что мы имели в среднем специальном музыкальном образовании, в училище. Но… получилось несоответствие — само наличие бакалавриата (но не в консерватории, а вообще в нашем высшем образовании) заставило консерваторию снять ограничения, которые давали хороший уровень поступавших: теперь, как и везде, необязательно приходить с дипломом училища или даже музыкальной десятилетки. А значит, первые два года в консерватории как минимум — доучивание. Тот же бакалавриат, только хуже, потому что тратится много времени на ликвидацию элементарных пробелов вместо того, чтобы двигаться к вершинам.

«Лучше что-то делать, чем не делать»

— В Союзе московских композиторов возобновила работу Джазовая комиссия — под председательством заслуженного артиста России Михаила Иванова. Такое направление может быть полезно молодым авторам?

— Молодым — конечно, да. Показать себя, показать что-то своим коллегам хотя бы, а потом, может быть, благодаря этому попасть на фестиваль или на большой конкурс, а потом и на сцену. Сейчас много больших конкурсов — та же «Партитура» в Москве, «ЛяДоФа» в Санкт-Петербурге. Джазовых номинаций там напрямую нет, но если у композитора есть такое пристрастие к джазу, никто его отвергать не станет. Я такие сочинения в «Партитуре» слышал.

И потом, у Московского союза есть свой зал. Это тоже чрезвычайно важно!

По-любому лучше что-то делать, чем не делать.

Беседовала Александра САЙДОВА
Фотографии предоставлены пресс-службой «Музыкального сердца театра»

18.11.2026



← интервью

Выбери фестиваль на art-center.ru

 

Нажимая "Подписаться", я соглашаюсь с Политикой конфиденциальности

Рассылка новостей