6 июня в Российском институте истории искусств состоялся музыкально-литературный салон «Музыка русского языка. Язык русской музыки», приуроченный ко Дню русского языка. Концерт проходил в Белом зале. Считается, что в нём случалось бывать самому А. С. Пушкину. Литературовед Викентий Викентьевич Вересаев высказал предположение, что прототипом «клеопатры Невы» – графини Воронской, выведенной Пушкиным в «Евгении Онегине», является Аграфена Закревская, супруга одного из владельцев дома – Арсения Андреевича Закревского.

В Кабинете рукописей Института хранятся редкие документы, связанные с поэтом. Среди них – тетрадь со стихотворениями 1820-х годов из фонда Римских-Корсаковых; рукопись трёх трёхголосных пьес М. П. Мусоргского «Во имя Александра Сергеевича Пушкина», рукопись «Кантаты к 100-летию со дня смерти А.С. Пушкина» М. О. Штейнберга.

По случаю мероприятия на одной сцене оказались певец Денис Борисович Седов, музыковед Георгий Викторович Ковалевский и концертмейстер Александр Алексеевич Пакуев. Нам удалось побеседовать с басом Денисом Седовым и музыковедом Георгием Ковалевским и задать им вопросы – как о самом мероприятии, так и об их работе в целом.

Музыковед Георгий Ковалевский

- 6 июня на концерте в Российском институте истории искусств были исполнены композиции многих русских композиторов. Кого из них Вы бы назвали писателями, поэтами? Какие мемуары и письма кажутся Вам наиболее яркими?

- Многие композиторы обладали литературным даром. Письма Петра Ильича Чайковского к Надежде Филаретовне фон Мекк представляют собой блестящие страницы мемуаристики и философских размышлений. Чайковский был действующим критиком, писал рецензии, которые публиковались в газетах. Он перевёл на русский язык оперу Моцарта «Свадьба Фигаро», сочинял отдельные страницы либретто к собственным операм. Литературный дар был и у Николая Андреевича Римского-Корсакова, создавшего книгу мемуаров «Летопись моей музыкальной жизни». Блестящим слогом обладал Модест Петрович Мусоргский, который, сочиняя либретто к своим операм, всегда умел найти нужную интонацию. Дар слова присущ был многим музыкантам, но не все его развивали в должной мере, потому что видели свою миссию в другом.

- Как происходит взаимодействие музыкантов и музыковедов?

- Многие современные композиторы, жившие в конце XX века, сами были блестящими музыковедами-теоретиками. Например, Сергей Михайлович Слонимский написал несколько замечательных книг. Альфред Гарриевич Шнитке – автор блестящих аналитических статей. Как и Эдисон Васильевич Денисов. Они писали музыку и создавали прекрасные тексты.

Взаимодействие может происходить на разных уровнях. В истории музыки есть примеры дружбы музыковедов, писателей и критиков с композиторами. Например, Теодор Адорно и Арнольд Шёнберг, Эдуард Ганслик и Иоганнес Брамс, Герман Августович Ларош и Пётр Ильич Чайковский, Владимир Васильевич Стасов и кружок музыкантов «Могучая кучка».

Композитору часто нужен человек, который популярно мог бы рассказать о его сочинениях, раскрыть их строение, смысл, содержание, форму. Таким человеком является музыковед, медиатор между ним и публикой. Композитору как профессионалу некоторые вещи кажутся очевидными и понятными, но они могут вовсе не быть таковыми для широкого круга слушателей. Поэтому музыковед должен, с одной стороны, чувствовать публику, с другой – слышать и понимать композитора, быть связующим звеном. Такие союзы полезны и работают на благо развития музыкальной культуры.

- На концерте были исполнены композиции Н. А. Римского-Корсакова. Сотрудники Института участвовали в сборе коллекции музея композитора в Вечаше и Любенске. Можно попросить Вас подробнее рассказать о процессе сбора материала для фонда?

- Вечаша и Любенск – место на границе Псковской и Ленинградской областей, связанное с жизнью и творчеством Римского-Корсакова. В 1894 году Николай Андреевич снял дом в Вечаше, куда периодически наведывался летом, где ему хорошо работалось. Там созданы его великие оперы: «Сказание о невидимом граде Китеже», «Царская невеста», «Сказка о царе Салтане», «Ночь перед Рождеством».

Любенск – соседнее имение, которое Римский-Корсаков приобрёл в собственность в 1907 году. Композитор скончался в купленном им доме летом 1908 года, но вплоть до революции место оставалось во владении его детей. Потом имение было национализировано, в годы Великой Отечественной войны полностью уничтожено, а в 1980-е годы благодаря усилиям внучки композитора Татьяны Владимировны начался процесс организации дома-музея, открытого в 1995 году.

Российский институт истории искусств помог с материалами, поскольку у нас хранится большой фонд документов и рукописей. Взаимодействовали мы и на уровне консультаций.

- Какую роль владение словом, письменным и устным, играет в работе музыковеда?

- Существуют разные виды музыковедения. Музыковедение как серьёзная наука с терминологией и понятийным аппаратом предполагает особые методы описания музыкальных сочинений, особенностей стиля и формы. А есть музыковедение, рассчитанное на просвещение. Это то, что близко мне: возможность рассказывать людям о музыке, вести их в эту сферу.

- В одном из интервью Вы говорите о «музыкотерапии». Расскажите, пожалуйста, об этом понятии.

- Музыкотерапия – направление, которым занимаются люди разных специальностей, как музыковеды, так и врачи. Этот метод касается таинственной сферы воздействия музыки на человеческое сознание. То, что это влияние существует, для меня несомненный факт, доказанный веками человеческой истории. Склонность к музицированию была у человека во все времена. В далёком прошлом музыканты сопровождали различные обряды, иногда играя на довольно примитивных инструментах. Многие древние философы, как европейские, так и азиатские, писали о воздействии музыки на сознание человека.

Однако это воздействие не однобоко, как порой можно увидеть в рекомендациях, где советуется одну музыку слушать «от почек», а другую «от сердца». Такая интерпретация довольно грубая и примитивная.

Я считаю, что музыка воздействует на четыре сферы, уровня человека: тело, эмоции, интеллект и дух.

Каждый из этих уровней у разных людей работает по-разному. Телесная музыка, в основе которой лежит, прежде всего, ритм, связана с танцем. Практически в любой музыке есть движение, жест, который мы считываем телом. Далее идёт эмоциональный уровень, который очень важен, поскольку чаще всего мы воспринимаем мир через призму наших чувств и эмоций. Музыка заставляет нас грустить и радоваться, напрягаться и расслабляться. Затем следует интеллектуальный уровень, связанный с пониманием более сложных вещей: музыкальной формы, особенностей голосоведения, интонационных перекличек. Процесс постижения происходит здесь на уровне глубинных связей и структур. Наконец, завершает восхождение духовная часть – то, ради чего создаётся музыка.

Мы можем и должны составлять для себя «музыкальные аптечки». Они состоят из произведений, которые бы помогали нам в сложных ситуациях. Аптечка индивидуальна для каждого человека. Есть рекомендации, но универсальных рецептов нет. Кому-то требуется более сильная эмоциональная раскачка, кто-то, напротив, склонен к интеллектуальной деятельности.

Если говорить о классической музыке, то существует достаточно высокий порог входа, поскольку интеллектуальный уровень в ней развит, а человеку не всегда хочется совершать усилие и работать над теми вещами, которые требуют напряжения. Но если постараться, то можно открыть для себя подлинно прекрасные вещи.

Эмоции могут быть грубыми, примитивными, а могут быть тонкими и дифференцированными. Именно к ним нужно стремиться.

- Что составляет Вашу «музыкальную аптечку»?

- Существует «круговорот» эмоций в человеке, мы постоянно чем-то наполняемся и что-то отдаём. Человек не может жить только на позитиве или только на негативе. Обычно мы находимся между этими двумя полюсами. У каждого из нас бывают периоды, когда накапливается негатив, и мы должны от него избавиться, или, наоборот, нам нужно чем-то наполниться, получить энергию.

В мире классической музыки есть композиторы, которые словно абсорбируют негативные эмоции. Прежде всего, это романтическая музыка с трагическим содержанием. Например, у Петра Ильича Чайковского есть очень серьёзные и тяжёлые сочинения, которые тем не менее вызывают чувство катарсиса. Попадая в резонанс с этой музыкой, человек избавляется от собственных внутренних негативных эмоций. Похожие вещи можно найти у Шопена, Шостаковича, Шнитке.

Есть композиторы, которые сразу наполняют позитивными эмоциями. Это «композиторы-доноры», которых можно и нужно слушать всегда и в любых количествах. Такая музыка не имеет противопоказаний. Здесь я назову имена Йозефа Гайдна, Иоганна Себастьяна Баха, Георга Фридриха Генделя, Антонио Вивальди. Их музыка будет давать заряд бодрости и оптимизма. 

- Многие Ваши статьи-исследования посвящены русскому композитору Александру Ароновичу Кнайфелю. Каков, на Ваш взгляд, его вклад в расширение понимания музыки?

- Александр Аронович Кнайфель – один из самых интересных и уникальных композиторов. Считаю, что он пока не оценён в должной степени. Искренне убеждён, что его сочинения ещё будут раскрываться и давать о себе знать. Кнайфель обладал чувством внутренней свободы и имел своё, особенное видение мира.

Есть несколько сфер, которые важны в его творчестве. Прежде всего, область детства, воспринимаемого как сфера чистого, открытого и искреннего восприятия мира, которое он и старался передать в своей музыке. У него есть немало и серьёзных вещей, например, сочинение «Agnus Dei» посвящено блокаде Ленинграда, в нём передаётся тот ужас и то оцепенение, которые пришлось пережить оставшимся в городе людям.

В основе большинства музыкальных сочинений Александра Ароновича лежит число. Например, в «Восьмой главе», одном из самых удивительных его произведений, ветхозаветный текст Песни песней Соломона становится ключом для определения разных параметров: формы, тембровых сочетаний, мелодий и гармоний. Библейские стихи особым методом переводились на числовые ряды, непосредственно влияющие на музыку.

Музыка Кнайфеля всегда задаёт исполнителям высокую планку, требует серьёзных затрат – и материальных, и духовных, и временных. Чтобы сыграть его сочинения, нужно провести большую внутреннюю работу. Но в этом труде есть внутренний посыл, который исполнители должны преодолевать. Если это получается, возникает чудо встречи с пространством, транслируемым в музыке. Александр Кнайфель называл это измерением Святого Духа. Композитор старался во всём, что есть в мире, видеть и слышать Божественное откровение.

- Продолжая разговор о выдающихся музыкантах и музыковедах, спрошу, какие ещё встречи особенно повлияли на Вас?

- Мне повезло общаться со многими талантливыми учёными, композиторами, музыковедами. Хотелось бы выделить Тамару Николаевну Левую, моего научного руководителя, блестящего учёного и писателя, чьи труды для меня всегда были важны. К сожалению, в этом году она ушла из жизни.

Большую роль в моей жизни сыграл Александр Васильевич Ивашкин, автор «Бесед с Альфредом Шнитке», который много открывал мне и помогал, когда я дописывал свою диссертацию, посвящённую Шнитке.

Литературовед Валентин Семенович Непомнящий. Его книги стали для меня эталоном того, как должен работать учёный.

Сергей Михайлович Слонимский, с которым мне довелось беседовать.

Сотрудники нашего сектора: Аркадий Иосифович Климовицкий, блестящий учёный, великолепный музыковед; Людмила Григорьевна Ковнацкая.

Когда общаешься с такими людьми, главное – та информация, которую получаешь между строк. Это могут быть намёки; мысль, обронённая вскользь, которая западает, начинает развиваться и оказывается важной.

Возможность общения с людьми, которые выше по уровню развития, интеллекту, внутренним дарам – это счастье и большая удача в жизни. Как я сказал, многих из них нет на свете. Но у Бога нет мёртвых, у Бога все живы. Это относится в том числе и к композиторам и писателям. Уверен: даже если их уже нет с нами, в земном пространстве, где-то они есть, и мы продолжаем вести свой диалог с ними. 

Георгий Ковалевский вёл концерт, рассказывал об уникальных нотных рукописях, хранящихся в Российском институте истории искусств. Тотчас же эти композиции исполнял бас Денис Седов.

Денис выступал на ведущих оперных сценах мира («Метрополитен-опера», «Гранд Опера», «Ла Скала», «Ковент-Гарден»; открытие Олимпиады в Нагано в 1998 году). Мы задали вопросы и ему.

Певец Денис Седов

- Влияет ли место концерта на исполнение? Какие ощущения у Вас были перед исполнением концерта в Российском институте истории искусств?

- Энергетика влияет на восприятие. Мне посчастливилось работать в миланском театре «Ла Скала» – том самом, в котором в 1901 году выступал Шаляпин, идеал для любого баса, а в 1950 – Мария Каллас. Трогательно петь на той же сцене, что и они.

Залы Института наполнены своей историей и несут в себе энергетику и имена тех людей, которые работали в этих стенах. Неслучайно здесь была выставка музыкальных инструментов, которая сейчас находится в Доме музыки, в Шереметевском дворце.

- А в музыкальных вечерах Института некогда участвовал Дмитрий Шостакович, в то время – студент Петроградской консерватории... Как Вам помогают исследования музыковедов?

- Исследования музыковедов помогают в процессе постановки. Понимаешь, в каком мире жил композитор, что он делал и чувствовал в момент написания произведения, так как в знаки, наносимые на нотный стан, вложены эмоции.

Например, в прошлом году в Москве прошёл посвящённый женщинам-композиторам международный фестиваль «Приглушённые голоса», организованный Юлией Петрачук. Его закрытие состоялось в Эрмитажном театре в Петербурге. Исполнялись оперы Татьяны Чудовой, в том числе «Чайковский – фон Мекк». Эта музыка основана на двенадцатилетней переписке композитора и меценатки, которые никогда не встречались лично. Чтобы создать либретто, Татьяна Алексеевна провела огромную архивную работу.

- Творчество каких русских композиторов повлияло на то, что Вы стали музыкантом?

- Я начал карьеру не как певец, занимался хоровым дирижированием. Повлияло творчество Дмитрия Бортнянского, Павла Чеснокова.

Первое выученное мной произведение русских композиторов для сольного исполнения – цикл «Песни пляски и смерти» Модеста Мусоргского. Мусоргский – очень театральный композитор, что видно и в «Борисе Годунове», и в «Хованщине». У него повествовательный стиль.

- Вы выступали на различных сценах мира. Ощущали ли Вы различие в звучании русской музыки в России и за рубежом?

- Песня «Эй, ухнем», известная за рубежом как Volga boatmen, записанная Михаилом Балакиревым, отзывается в сердце у зрителей в любой стране мира, даже в Японии. Одна японская рок-группа в XX веке исполнила кавер этой песни. Так она появилась и там. Эта народная песня была в числе исполненных нами 6 июня в Российском институте истории искусств.

- Как получилось, что Вы перевели русские песни, обычно исполняемые под гитару, на иностранные языки?

- Хотел поделиться культовыми песнями нашей страны с иностранцами, потому что каждый раз, когда исполнял их, спрашивали, о чём пою.

В связи с многочисленными гастролями я много времени провожу в самолёте. За восемь часов можно перевести целую песню. Поднимаюсь по трапу, и, когда взлетаем, открываю словарь синонимов. Ищу такое слово, которое подошло бы не только по рифме, но и по ритму; переносило бы то же чувство.

Говоря в целом, изучение иностранных языков, которых я сегодня знаю восемь, помогает понять ментальность других народов.

- Большую роль в Вашей жизни играет духовная музыка. Первый раз в храме Вы пели в 1990 году, это было в Смольном соборе. Недавно Вы записали сольный диск с хором Исаакиевского собора. Расскажите про эту часть Вашей жизни.

- Вокальное творчество в России развилось также благодаря церковному пению. Традиционно даже в каждой деревне существовала культура клиросного песнопения, а какую силу имеют протяжные, тягучие русские народные песни.

Мне очень близко это творчество, ведь я выпускник хорового училища имени Глинки при Певческой капелле Петербурга. Всегда хотел заниматься этим и сейчас с удовольствием продолжаю. В частности, в храме Воскресения Христова на Песках.

Живя в разных городах мира – Сиэтле, Ванкувере, Буэнос-Айресе, я приходил в храм, находил регента и просил разрешения присоединиться к хору спеть на службе; объяснял, что приехал в оперный театр и что у меня низкий (второй) бас.

Разрешали, но с настороженностью: всё-таки незнакомый человек, не были уверены в том, что хорошо знаю материал, читаю с листа и могу слиться с ансамблем. Но всё проходило удачно.

Говорят, что в русской церкви бас – это основа, поскольку бас – это и дьяк, и октависты, то есть певцы, которые поют на октаву ниже хора.

В церковь же приходят открыться – Богу, себе. Когда люди открыты, общение с окружающим происходит на другом уровне. Пение в храме попадает в открытую людскую душу. Поэтому для исполнителя воспроизведение вокальных номеров в храме – исполнение духовной музыки – очень отличается от исполнения на оперной и симфонической концертной сцене.

- Изначально у Вас должна была быть другая профессия. Вы собирались стать дирижёром, но пропустили экзамен по дирижированию и, «чтобы не терять время», поступили на вокал?

- Я приехал поступать в Иерусалимскую академию музыки и танца имени С. Рубина. В справочнике, который лежал у меня дома, в России, были указаны определённые даты сдачи экзаменов. Их изменили, но узнал об этом я уже только на месте.

Тогда меня спросили, что ещё, помимо дирижирования, умею делать.

Здесь нужно сделать отступление. Стать певцом мне помог Виктор Вадимович Емельянов, мой первый педагог по вокалу. Он работал в хоровом училище, которое я оканчивал. Основываясь на физиологических свойствах связок и гортанного аппарата, в том числе с точки зрения фониатра, объяснял особенности голоса каждого человека.

Ещё до поступления в Академию я выучил с Виктором Вадимовичем две арии басового репертуара, по-русски и по-итальянски. А в критериях для поступления в Академию как раз значилось: два произведения на разных языках. Всё сложилось. Я поступил.

Затем, когда мне было 19 лет, после двух прослушиваний меня взяли на стажировку в Нью-Йорк. Это была программа для молодых певцов, созданная дирижёром Джеймсом Ливайном. Маэстро был инициатором создания подобных академий при оперных театрах.

- Какие концерты Вам особенно запомнились?

- Запомнился «Фестиваль двух миров» в итальянском городе Сполето, который организовывал Джанкарло Менотти, автор опер «Телефон», «Медиум», «Амал и ночные гости».

Именно Джанкарло Менотти взял меня на первую работу в Италии. Давали «Евгения Онегина». Я пришёл на прослушивание с арией князя Гремина. Дослушав до конца, Джанкарло сказал из зала глубоким, старческим голосом: «Вы знаете, что выглядите как внук Гремина?»

- Кто для Вас самый петербургский композитор?

- Сергей Михайлович Слонимский, с которым мне повезло поработать. Он сказал, что именно мне нужно петь премьерную постановку оперы «Король Лир». Я занимался тогда со своим основным педагогом, профессором Николаем Петровичем Охотниковым. Это две большие фигуры отечественной музыки. Они были знакомы.

- Писатель Курт Воннегут говорил, что музыка – единственное и достаточное доказательство существования Бога и даже попросил написать такую эпитафию. А что для Вас – музыка? Представляете ли Вы свой инструмент – голос – в виде образа?

- Музыка – это моя жизнь. С детства, сколько себя помню, занимаюсь ей. На то, чтобы найти в голосе правильный баланс, уходят долгие годы.

Голос – это священный сосуд. Профессия вокалиста заключается в том числе в том, чтобы озвучить любой зал без микрофона или запомнить наизусть всё, что написано на двухстах или трёхстах страницах.

Голос – это вибрация. Нужно быть в состоянии повлиять и заставить вибрировать внутренние струны человека, который сидит в пятидесяти метрах от тебя.

Голос – это передача знания. Я преподаю и радуюсь вместе с учениками, когда у них происходит прорыв. Подсказывают тебе – затем подсказываешь ты. Чтобы обрести голос, нужно найти дорогу. Эта дорога есть у каждого.

Два взгляда – музыковеда и певца – дополняют друг друга. Российский институт истории искусств стремится не только дать возможность послушать произведения искусства, но и доступно рассказать о них. Ведь только тогда полотна художников оживают, у архитектурных сооружений проступают черты человеческих лиц, а музыка получает иное, близкое и понятное каждому звучание.

Валерия ШИМАКОВСКАЯ
фотографы: Андрей Лейкин, Алиса Лю