В легендарной постановке Леонида Баратова на Исторической сцене Большого театра России дебютировал Владимир Байков.

Великая опера Модеста Мусоргского «Борис Годунов» живёт на сцене Большого без малого 140 лет — пережила за это время шесть постановок, две из которых возобновлялись не раз. Особенно известен — можно сказать, в мировом масштабе, поскольку театр его куда только не возил, — спектакль 1948 года авторства Леонида Баратова, последний раз возобновлённый в 2011 году Игорем Ушаковым: он столь прочно держится в репертуаре уже почти восемь десятилетий, что сумел стать своего рода визитной карточкой главного советского и российского оперного театра, его международно узнаваемым брендом. Византийская роскошь костюмов и декораций, их масштабность и монументальность, крупный мазок — что в вокале, что в актёрской игре, — помноженные на гениальность музыки Мусоргского и его безупречное в этой опере драматургическое чутьё, всегда производят неизгладимое впечатление: какой бы зритель ни пришёл в золото-пурпурный зал Большого, он неизменно аплодирует в восхищении сцене коронации или польскому акту при одном только открытии занавеса. В какой-то степени это противоречит самому замыслу композитора: Модест Петрович был всегда очень далёк от всякого рода официоза, от назойливой пышности, ему наверняка претило бы превращение его детища в статусное зрелище — равно как и затушёвывание его глубинно-психологической сути. Нельзя сказать, что последнего в безусловно талантливом спектакле Баратова нет совсем, однако внешнее в нём всегда сильно выходит на первый план, затмевая внутреннее.

Столь знаковый спектакль уже давно приобрёл статус сакрального действа, участвовать в котором — тем более в ведущей партии — знак особого отличия, принадлежность к касте оперных небожителей Большого. Титульная партия знавала за почти полтора века бытования оперы в Большом около полусотни исполнителей — начиная с Богомира Корсова, через Фёдора Шаляпина, к плеяде великих басов советского периода. Кто-то выходил в ней считанные разы или даже единожды (например, именитые иностранные гастролёры — Джордж Лондон, Никола Росси-Лемени, Мартти Талвела, Джером Хайнс или Ким Борг), кто-то пел её десятилетиями, создавая традицию трактовки великого образа на московской сцене. Написанная для драматического баритона (Ивана Мельникова), партия давно присвоена басами-кантанте — теми, кто имеет свободный верхний регистр и соответственно справляется с тесситурой. Ожидаемо, что с успехом её поют и певцы с переходным типом голоса — бас-баритоны, о которых иные ценители нередко с издёвкой отзываются как о «басах без низа — баритонах без верха», как о так называемых «коротких» голосах: но на самом деле хороший бас-баритон — это вокалист практически неограниченных возможностей, сочетающий в своём инструменте характеристики голосов обоего типа.

Новый московский Борис — Владимир Байков — исполнял знаковую партию русского репертуара ранее за рубежом (в Брюсселе и Дармштадте). В текущем репертуаре певца в Большом семь партий, есть среди них по сложности актёрско-вокальных задач и значимости весьма важные (например, Рогожин в «Идиоте» Вайнберга), однако титульная роль в опере Мусоргского, да ещё в таком «намоленном» спектакле, конечно, особо значимая работа, своего рода вершина в артистической карьере, которой около тридцати лет (моё первое впечатление от искусства Байкова — его юный Руслан в Центре оперного пения Галины Вишневской). Дебют — всегда вещь ответственная и волнительная, особенно когда находишься под очевидным прицелом «пытливых взоров» (учитывая контекст данного спектакля, обозначенный выше): ждать идеального воплощения по всем параметрам, всего и сразу в таких условиях, наверно, неоправданно и наивно. Но с учётом скидок на естественное дебютное волнение и давящий груз ответственности можно сказать определённо следующее: своим прочтением Байков пытается — и в целом небезуспешно — вернуть образу царя исконные смыслы, заложенные когда-то самим Мусоргским, то есть уйти от плакатности, от внешней импозантности, от крупного масляного мазка (который органичен в этой постановке, но чрезмерен по отношению к психологической глубине изначального замысла), от нарочитости станковой живописи. Что же взамен? Сосредоточенность на внутреннем мире героя, на его запрятанных в глубинах души ощущениях и страхах, порывах и надеждах. Байков поёт своего героя более инструментально, чем принято в Большом, с большей сдержанностью и деликатностью в нюансировке, даже интимно, с более тонкой палитрой психологических оттенков, разглядеть которые в этом ошарашивающем помпезностью действе — задача для внимательного зрителя-слушателя, ищущего не только шоу, но и настоящих глубин психологического театра. В помощь такому зрителю-слушателю — великолепная дикция Байкова и вообще внимание к слову, идущее от его любви (редкой у сегодняшних оперных певцов) к камерной лирике: они сообщают его герою эмпатию и демократичность — ведь для рядового слушателя, который, быть может, пришёл на оперу «Борис Годунов» впервые, понятность пропеваемого текста чуть ли не первая добродетель, которой он ждёт от певцов, но получает оную нечасто. Его точность в воспроизведении музыкального текста, своего рода аналитический подход к материалу ещё дальше уводят создаваемый артистом образ от преувеличенно-пафосных трактовок, в целом характерных для первой московской сцены, — в измерение качественного драматического театра.

Оправа, предложенная Большим для своего нового протагониста, скорее сопротивлялась его подходу, хотя чисто внешне всё выглядело более чем достойно — ярко, пышно, монументально, словом, вполне в духе традиций исполнения этой оперы, привычных на данных подмостках. Утончённый психологизм проскальзывал в диалогах Бориса с Шуйским (Роман Муравицкий) и Фёдором (Юлия Мазурова): эти артисты не столько вокализировали, сколько действенно пели, но их было меньшинство. Большинство же предпочитало стиль «гранд оперá а ля рюс» с царственным поливом зала звуком и без особых тонкостей. Оркестр под управлением Алексея Богорада на этой шкале оказался где-то посередине между антагонистичными полюсами: таким образом, палитра его выразительных средств отличалась предельным разнообразием, пытаясь выстроить гармоничный диалог с каждой из групп певцов. Быть может, вследствие этого спектакль несколько недобирал целостности, стилистической гомогенности, единства, но при этом, безусловно, увлекал мозаичной цветастостью колористических и нюансовых решений — что слушалось с неослабевающим интересом в течение долгого (баратовский спектакль идёт с тремя антрактами, с многочисленными переменами декораций при закрытом занавесе; общий его хронометраж — четыре с половиной часа), но такого насыщенного вечера…

Александр МАТУСЕВИЧ
фотография из личного архива В. Байкова