1 ноября в Зале имени Чайковского состоялся концерт скрипачки Елены Таросян, виолончелиста Александра Рамма и пианиста Константина Емельянова. Они представили трио № 1 фа-диез минор Сезара Франка и трио № 1 ре минор Феликса Мендельсона, созданные с разницей в два года — в 1841-м и 1839-м соответственно.

Концепцией концерта, по-видимому, было противопоставить музыку двух авторов — и у артистов это получилось.

Для Франка Первое трио стало дебютным сочинением: он создал его в девятнадцать лет. Но уже здесь видна индивидуальность композитора — его стремление к философичности, использованию принципа монотематизма, оркестральности фактуры.

Глухие октавы в фортепианных басах у Емельянова, на которых строится первая часть, воплощали неумолимость, тяжесть времени, властвующего над человеком. Напряжённость главенствовала в общем настроении музыки. Скрипка Елены Таросян и виолончель Александра Рамма излагали краткие темы, звучавшие настороженно-мрачно, а порой бурно и крайне эмоционально. Лишь побочная партия в пластичном изложении Таросян представала кратким эпизодом спокойствия и красоты. Завершилась первая часть неожиданно: после затаённого гула рояля и ухода в небытие — громкий всплеск-крик всех инструментов.

Гнетущее настроение продолжилось во второй части — демоническом скерцо: струнные и фортепиано изображали загадочные шорохи ночного леса, летающие в воздухе страшноватые тени призраков. Тут композитор словно предвосхищает своего знаменитого «Проклятого охотника» — одну из вершин симфонического творчества.

В финале наконец наступил просвет: словно после всех кругов ада, которые прошёл романтический герой, ему даровали прощение. Тема гимнического характера у струнных воплощала энергию жизни. Возвращение образов первой части было недолгим: интонациям измождённости у Елены Таросян, фигуре похоронного марша у Константина Емельянова противостоял всё тот же очищающий и возвышающий мотив, которым победно завершилось это незаслуженно забытое произведение Сезара Франка.

На фоне трио французского композитора сочинение Феликса Мендельсона показалось слишком простым и понятным.

В его интерпретации царила гармоническая ясность и уравновешенность: артисты тонко передавали стиль раннего романтизма.

Бархатное пение виолончели Рамма, тонкая вязь кружев и блеск аккордов и октав у Емельянова, задушевность, но и аристократичность саунда Таросян — всё это было как нельзя кстати в этой музыке, порой весьма салонной и наполненной интонациями романтических придыханий и вздохов.

Они господствовали во взволнованной и одновременно утончённой первой части, драматически-пафосном, но с нотками танцевальности финале. Вторая часть превратилась в мендельсоновскую песнь без слов — благодаря филигранно мягкому туше Константина Емельянова и пению скрипки Елены Таросян.

Третья — типичное скерцо композитора, а-ля скерцо из «Сна в летнюю ночь», — изображающее хороводы летающих эльфов в сказочном лесу, стала бенефисом пианиста. Впечатлили точнейшим образом сыгранные арпеджио, а также бриллиантовая мелкая техника.

Публике, конечно, больше понравился Мендельсон, хотя по силе художественного высказывания и глубине трио Франка явно впереди.

На бис прозвучала «Осенняя песнь» Чайковского из его «Времен года». Под руками музыкантов, которые только что играли произведения европейских авторов, эта пьеса приобрела неожиданный аристократизм. И здесь Елена Таросян, Александр Рамм и Константин Емельянов сделали акцент на эстетичности звука, пластичности мелодии — взамен её славянской задушевности и элегичности. Впрочем, Чайковский — самый «иностранный» из всех русских композиторов XIX столетия — наверное, может выглядеть и так.

Филипп ГЕЛЛЕР
фотографии предоставлены пресс-службой Московской филармонии