13 мая в Концертном зале имени Чайковского выступил Госоркестр России имени Е. Светланова. Для новой программы маэстро Александр Лазарев выбрал музыку, созданную на рубеже XIX–XX веков: «Из Апокалипсиса» и «Скорбную песнь» Анатолия Лядова, Фортепианный концерт Александра Скрябина (солист — Борис Березовский), две сюиты из «Дафниса и Хлои» Мориса Равеля (с участием Хора Свешникова).

Коллектив снова показал высочайший класс и умение найти подход к нетривиальному репертуару. К нему, например, точно можно отнести оркестровые пьесы Лядова, которые довольно редко исполняются на концертной эстраде.

Масштабной, космической фреской предстала у Александра Лазарева симфоническая картина «Из Апокалипсиса». Грандиозно, угрожающе-страшно, по-настоящему фатально звучал у меди и ударных мотив вселенской катастрофы и ужаса — первая тема, которая в финале сочинения подводит к действительно апокалиптической сцене Суда. Ей противопоставлялся небесный колорит второй темы у высоких струнных, духовых, челесты (Вера Алмазова), двух арф (Нина Куприянова, Полина Баранова): она рисовала красоту райских чертогов. Также в интерпретации Александра Лазарева присутствовало много модерновых тонкостей и была выверена каждая деталь. Исполнение получилось целостным и захватывающим.

И следом — attacca — «Скорбная песнь». Дирижер намеренно соединил два лядовских номера: ужасы Апокалипсиса, борьба высших сил уступили место просветленному очищению души. Интимная, романтическая по своему стилю пьеса предстала в этой трактовке тихим монологом души. Струнная группа Госоркестра одухотворенно и трогательно интонировала дивную тему романсового плана. Ювелирно-хрупким, постепенно растворяющимся в тишине получилось финальное pianissimo струнников: словно душа уносилась ввысь, на небеса.

В еще одном шедевре русской музыки — Фортепианном концерте Александра Скрябина — оркестру и Борису Березовскому удалось достичь уникальной ажурности звучания, не перебивая друг друга. В трех частях произведения раскрывался возвышенный мир образов раннего Скрябина. Музыканты прекрасно передали и трепетный лиризм первой части, и светлый, воздушный характер вариаций второй, и русскую утонченность с шопеновской виртуозностью в третьей. Чутко уловили они и поэмность сочинения. Борис Березовский явил филигранную легкость изложения мелкой техники, которой насыщен концерт: его пальцы изящно пропевали фортепианные колоратуры и каскады. А оркестр был предельно выразителен и по-скрябински нежен. В финале опуса солист и оркестр слились в едином романтическом экстазе: аполлонической красоты тема утверждала высшее блаженство, уносила в недосягаемые в своей гармонии миры.

Сюиты из «Дафниса и Хлои» Мориса Равеля во втором отделении переключили внимание слушателей на декоративность, эффектность и богатство тембровой, инструментальной палитры: коллектив ГАСО в своей блестящей интерпретации оживил импрессионистские фрески французской школы. В Ноктюрне царили загадочные ночные шорохи и дул настоящий ветер (эолифон — Дмитрий Кубышкин). Мистический характер усиливало пение без слов и a capella Хора Свешникова — изумительная звуковая краска. Тишину ночи разрезало неистовство Воинственного танца (№ 3 Первой сюиты) с его маршеобразными ритмами. В середине этого номера заворожили восточные мотивы у солирующей флейты-пикколо (Лев Повицкий).

Вторая сюита началась с впечатляющей картины рассвета — изображения просыпающейся природы. Флейта-пикколо и скрипки отвечали за щебет и пение птиц, а деревянные духовые рисовали мерное движение воды в ручейке. Музыка всё расширялась и росла, в нее вплетались вокализы хора Свешникова, и, наконец, призывно, предельно открыто зазвучала тема любви — кульминация «Рассвета». Игривая Пантомима запомнилась прежде всего огромным по своим масштабам, воздушным и легким соло флейты (Евгений Яковлев). Изысканностью красок равелевской музыки Александр Лазарев особо любовался в финальной Вакханалии (№ 3): при том что на первый план он вывел массив ударных, но при этом не забывал о тончайших узорах мелодий, которые выводил, например, кларнет (Михаил Безносов). Грандиозность действа переросла в неистовую, стремительную и фривольную пляску, заполнившую собой пространство Зала Чайковского.

Заключением программы стали Половецкие пляски из «Князя Игоря» Александра Бородина — совсем не случайно. Равель, знавший эту музыку по «Дягилевским сезонам», вдохновлялся ею при сочинении финальной Вакханалии в «Дафнисе». Александр Лазарев не был бы самим собой, если бы не придумал столь оригинальный бис.

Филипп ГЕЛЛЕР
Фотографии (2,3) Веры Журавлевой
предоставлены пресс-службой