Празднующий в этом сезоне своё 35-летие Российский национальный оркестр представил «Лоэнгрина» в Концертном зале имени Чайковского.

Несмотря на то что шедевр Вагнера сегодня идёт в двух московских театрах (Большом и «Новой опере»), зал был забит под завязку. Впрочем, три года назад Валерий Полянский и его Госкапелла имели похожий результат с этой же оперой, что свидетельствует о существующем запросе на музыку немецкого композитора, явно неудовлетворённом в российской столице тем количеством, в каком она присутствует в московских оперных стационарах ныне. Кстати, хор Госкапеллы принял участие и в нынешнем исполнении – вместе с «Мастерами хорового пения» Льва Конторовича: таким образом, хоровые ресурсы были представлены с удвоенной мощью, предусмотренной сумрачным тевтонским гением.

Но не только, конечно, «тоска по Вагнеру» привлекла публику в зал: представленный проект в некоторой степени носил характер эксперимента и сенсации. Его посвятили 125-летию Ивана Семёновича Козловского, и титульную партию в нём исполнил также лирический тенор, причём ранее в вагнеровском репертуаре не замеченный. Русская традиция прочтения центрального образа этой оперы преимущественно светлой лирической краской (помимо Козловского её протагонистом был его великий предшественник Леонид Собинов) практически исчезла и в наших широтах (в московских театрах и в Мариинке партию поют крепкие тенора) – а на Западе её практически и не существовало, разве что Николай Гедда может быть назван в качестве исключения, да и он пел эту партию мало. Экспериментировала и исполнительница партии Эльзы – также впервые обратившаяся к вагнеровскому репертуару, доселе совершенно нехарактерному для её творчества.

Итак, две интереснейшие пробы – Дмитрий Корчак и Надежда Павлова: известнейшие исполнители, имеющие международную карьеру, всецело состоявшиеся каждый в собственном «фахе» – Корчак в бельканто и французской лирической опере, Павлова – прежде всего в Моцарте. И такой неожиданный ход в развитии карьеры обоих – Вагнер. Правда, Вагнер во многом лирический – партии Лоэнгрина и Эльзы в этом плане значительно отличаются от всего прочего вагнеровского вокального наследия, ориентированного главным образом на сильные драматические голоса. Но тем не менее вагнеровская эстетика и стилистика заметно отличаются и от Моцарта, и от бельканто, и от французов, а размах, фундаментальность, нередко громогласность и изнурительная протяжённость и самих партий, и всей оперы характерны и для «Лоэнгрина».

Результат оказался любопытным, хотя и не стопроцентно идеальным. Корчак партию уже опробовал всерьёз – именно премьерой «Лоэнгрина» он открывал нынешний сезон в Римской опере, поэтому чувствовал себя в материале абсолютно свободно, хотя формат концертного исполнения позволял петь по нотам, и пюпитры с ними стояли перед каждым исполнителем. Павлова ещё только на пути к своей Эльзе – остро чувствовалось, что материал для неё новый во всех отношениях, поэтому именитая солистка практически не отрывалась от клавира и очень мало играла (что вполне возможно и в формате концерта) – а ведь всем известно, какая замечательная актриса Павлова тогда, когда она с исполняемой музыкой «на ты».

Само звучание обоих солистов подкупало: преобладание светлых лирических красок не только не испортило оперу, но придало московскому «Лоэнгрину» возвышенности и утончённого романтизма. Однако лирические краски не подразумевают анемичности: экспрессии в исполнении обоих именитых певцов хватало с избытком, чувства выражались предельно ярко и насыщенно. Особенно эта сторона удалась Корчаку – его «сладкий» голос обретал в партии плотность и глубину, небывалую мощь и порой даже оглушающую звучность, его победные верхние ноты тотально доминировали в зале, даря ощущения экстатического восторга, что так идёт строю этой эмоционально возвышенной оперы. При этом его искусство белькантиста пришлось в самую пору, ведь сам Вагнер утверждал, что именно эта его опера – немецкий вариант бельканто: пластичность звуковедения, долгие льющиеся фразы, красота связной мелодической вязи в пении Корчака достигали максимального воплощения, делая его героя действительно каким-то нездешним пришельцем, носителем идей и чувств каких-то неведомых, далёких и наверняка лучших миров. Голос Павловой сам по себе также – бриллиант, разнообразие красок, которое доступно её исключительно умелому инструменту, дало образу сначала робкой, а потом требовательной Эльзы богатую палитру чувств и эмоций.

В отличие от прославленных дебютантов две другие важнейшие партии оперы – антагонистичных злодеев – были отданы признанным вагнеровским мастерам из Мариинки. Евгений Никитин в партии Тельрамунда звучал чеканно по слову и выразительно по эмоциям, однако свежесть голоса была не стопроцентной, порой казалось, что на ответственных, особенно верхних нотах именитый солист испытывает трудности. Юлия Маточкина взялась за высокотесситурную Ортруду, чаще исполняемую драматическими сопрано – широкому диапазону меццо-сопрано Маточкиной такой репертуар подвластен (она поёт и Кундри в «Парсифале», и прочие аналогичные партии), её мощный и богатый инструмент способен совладать с трудностями верхних нот, но порой эти штурмы казались чрезмерно рискованными для солистки. Эти сомнения искупала стопроцентная погружённость Маточкиной в роль – её образ в концертном исполнении оказался самым театральным, сыгранным с особо выпуклой выразительностью.

Две относительно небольшие партии короля Генриха и Герольда были отлично исполнены солистами «Новой оперы» Евгением Ставинским и Константином Федотовым – фундаментальные басы обоих звучали объёмно и красиво, мужественно и весомо. Всяческих похвал заслуживают хоры – материал был подан точно и с блеском, гимническая красота вагнеровских хоралов – одно из ярких впечатлений вечера.

На ожидаемой высоте был и РНО под водительством немецкого маэстро Михаэля Гюттлера: коллектив давно «на ты» с музыкой немецкого романтизма, в том числе и с Вагнером (вспомним, что начинал он полтора десятилетия назад с «Валькирии» под управлением Кента Нагано), а дирижёр – также известен своими многочисленными вагнеровскими работами в самых разных театрах и концертных залах мира. Идеальная сыгранность групп, отличный баланс между ними, великолепные соло, сам звук оркестра – бесконечно пленительный и глубокий, то холодновато-мерцательный, то тёплый и чувственный, то зловеще колючий, то экстатически сияющий (полный набор для «Лоэнгрина»!) – сделали это исполнение захватывающим. Гюттлер расставил медь по нишам амфитеатра, создав поразительный стереоэффект – вся публика оказалась вовлечённой в звуковую ауру этого «Лоэнгрина» ещё и благодаря этому приёму, в котором не было ничего утрированно циркового, но всё абсолютно художественно оправданно. Несмотря на продолжительность оперы и два неоправданно больших антракта (из-за чего исполнение закончилось практически в полночь и недосчиталось значительного количества меломанов ближе к концу), Гюттлеру удалось вылепить форму сочинения, представить его в целостном единстве и в драматургически интересном развитии. Грамотный баланс между оркестром, солистами и хорами свидетельствовал также в пользу архитектоники целого – словом, декабрьский московский «Лоэнгрин» оказался событием незаурядным по всем своим параметрам.

Александр МАТУСЕВИЧ
Фотографии предоставлены пресс-службой
Московской филармонии