Новости |
20.11.2026
Вальс между глыбами
15 ноября в Зале имени П. И. Чайковского состоялся концерт Российского национального молодёжного симфонического оркестра, представившего под управлением Александра Лазарева блестящую программу из раритетных сочинений Чайковского, Аренского и Элгара. Не обошлось и без дополнительных сюрпризов от неистового маэстро в финале вечера.
.jpg)
Сотрудничество коллектива с Лазаревым началось довольно давно — это их не первый совместный концерт. Музыканты РНМСО его обожают: восхищаются тем, как Александр Николаевич работает с ними над каждым тактом, с каким уважением и любовью относится к молодым коллегам, но при этом и требует с них, как со взрослых артистов.
Выбор имён и произведений для нынешней программы не случаен: Лазарев методично продолжает знакомить публику с малоизвестными творениями русских и зарубежных композиторов. Как неоднократно признавался сам дирижёр, это одна из его главных миссий.
Один из лучших в нашей стране интерпретаторов музыки Чайковского в своей трактовке «Бури» не погрешил ни на йоту против авторского замысла. Апокалиптичность, экспрессивность картины морской стихии у него зашкаливала по динамике — казалось, что со сцены на слушателей хлынет огромная волна, под которую погрузится КЗЧ — и точно не всплывёт обратно. Но Александр Николаевич знает границы хорошего и плохого вкуса и не позволил превратиться этому водному потоку в масштабную истерику, хотя мощь оркестровых средств на это провоцирует.
Образцово-страстно, с впечатляющими кульминациями, дышащей фразировкой прозвучала тема любви Миранды и Фернандо. И начальное её проведение — в тёплой виолончельной оболочке, и апофеозное — tutti — с одной стороны, были сыграны оркестрантами неимоверно красиво, с другой — в их трактовке присутствовало неизменное у Чайковского ощущение обречённости любовных чувств («плачущую» секунду, которой завершается эта тема, Лазарев подчеркнул особо).
В темах Калибана (топот струнных и меди), Ариэля (озорной шелест деревяшечек) дирижёр однозначно вёл музыку этого сочинения Петра Ильича к образам его легендарных симфоний — Четвёртой и Шестой.
А вот картина моря — с её колышущимся движением струнных, таинственно-загадочными фанфарами труб издалека — у Александра Лазарева предстала тем самым Вечным, что будет существовать из века в век. Ничто не сломит, не уничтожит эту грандиозную стихию, которая властвует над человеком и точно его переживёт. Вот такой философский контекст приобрели крайние части фантазии у маэстро — взамен открытой пейзажности. Дирижёру вообще удалось уйти от формата излишней изобразительности, картинности музыки и поднять её на уровень чего-то космического, масштабного. И этот его ход был намеренным: от такой интерпретации «Бури» рукой подать до Второй симфонии Элгара, которая царствовала во втором отделении.
Но между ними Лазарев поставил Скрипичный концерт Антона Аренского: надо же было уравновесить эмоции, вылитые потоком в творении Петра Ильича!
Произведение Аренского, написанное для легендарного Леопольда Ауэра, сыграла Елена Таросян. Тут в концерт неожиданно включился яркий визуальный элемент, а именно синее, в бакстовском стиле, платье скрипачки.
Оно восхищало и приковывало к себе взоры, но при этом не отвлекало от музыки и составляло с ней единый концепт. В этом ослепительном наряде Таросян казалась царственной примой начала XX столетия.
.jpg)
Её внешний драгоценный облик идеально соответствовал ювелирности звучания инструмента: скрипка и пела, и плакала, и выплетала немыслимо тончайшие узоры мелких ноток, звучала густо, бархатно внизу и возвышенно, нежно в верхнем регистре. Таросян выявила в Скрипичном концерте Аренского массу деталей и нюансов, хотя могла бы сконцентрироваться на технической виртуозности, учитывая то, как написано сочинение.
Оркестр под управлением маэстро Лазарева составлял прекрасную компанию солистке, был безукоризненно мягок, создавал необходимую звуковую подушку.
Особой интимностью был проникнут вальс (один из разделов Концерта) — то ли реальность, а то ли виденье. Солистка вместе с РНМСО показали не блеск бального танца, а ажурность контуров домашнего вальса. Публика словно оказывалась в уютном усадебном зале, где кружились аристократы. Таросян и Лазарев слились здесь в едином ностальгическом экстазе по ушедшей красоте дворянских гнёзд.
Утончённое piano оркестра и скрипки придавало изображаемым в музыке картинам вальса бесплотность, характер трогательного воспоминания, мечтанья о былом.
Чистую лирику концерта Аренского намеренно оттенила Вторая симфония Элгара. Масштаб звуковой подачи, заложенный в трактовке «Бури» Чайковского, у Лазарева здесь возвратился в пятикратно увеличенном размере. Грандиозное сочинение вселенских объёмов длиною в пятьдесят минут не подорвало сил музыкантов РНМСО, которые героически с ним справились. Они показали и стремительное движение бесконечных элгаровских мелодий, и мгновенное переключение с чистой лирики штраусовского плана (Рихарда, конечно) на громкие, намеренно форсированные эпизоды tutti с превалированием меди.
Энергичная первая часть, в которой главенствовала безудержно-живая тема с авторским подзаголовком «Дух восторга», сменилась величием траурного марша во второй части. Элгар характеризовал её исполнителям премьеры в 1911 году так: «Я хочу, чтобы вы представили огромную толпу молчаливых людей, наблюдающих за уходом любимого государя».
.jpg)
И действительно, это не просто картина масштабного погребения, но будто написанное маслом полотно, изображающее похороны правителя страны. Музыка превращается в скорбь тысяч, миллионов людей. Грандиозность этого плача, выраженного в утрированно скорбной теме оркестра, прямо-таки зашкаливала. Трактовка РНМСО неожиданно, а может быть, и намеренно заставила вспомнить траурный марш (также вторую часть) из «Героической» Бетховена, написанной без малого за век до этого, где этот жанр превращается в эпический реквием.
Крупные мазки были и в третьей части сочинения Элгара — то шутливо-ироничной, а то наполненной необузданной силой («безумие, порождённое избытком страсти» — характеристика композитором одного из главных мотивов здесь).
В довольно затянутом финале вновь возникали темы из предыдущих частей, как бы ведя к фундаментальному итогу, которого, однако, не случилось.
Вместо него — красивейшая мелодия струнных с гибкими, изломанными модерновыми узорами истаивала в тишине, словно уносясь ввысь. То душа человека, прошедшего в жизни и страдания, и радость, отлетала в небеса, к Богу.
Но и это ещё был не конец. На сладкое дирижёр подготовил бисы, которые продолжили элгаровскую линию.
В юмористических, звукоизобразительных «Диких медведях» из второй сюиты «Волшебная палочка юности» у Лазарева слышался и рёв этих зверей, и писк малышей-медвежат.
Второй бис — ре-мажорный марш из сюиты «Церемониальные и торжественные марши» (Pomp and Circumstance Marches). Как известно, мелодия средней части номера легла в основу английской патриотической песни Land of Hope and Glory: в Великобритании элгаровская тема стала неофициальным вторым гимном страны.
Царили блеск и пафос: дирижёр намеренно подчёркивал их и тем, что во время игры обращался к слушателям, провоцируя их на аплодисменты в такт. В самом финале вечера публика, прямо как по Чехову, неистовствовала, а маэстро с нескрываемым удовольствием принимал её дары — и физические, и ментальные.
Филипп ГЕЛЛЕР
Фотографии предоставлены пресс-службой Московской филармонии
20.11.2026



























