В Санкт-Петербургском детском музыкальном театре «Зазеркалье» состоялась премьера комической оперы «Женитьба».

Если о немеркнущей актуальности гоголевского «Ревизора» не сказал разве что ленивый, то «Женитьба», хотя и многократно поставленная со дня премьеры в 1842 году во многих театрах Российской империи, воспринималась скорее как забавный фарс. Ну не смешно ли, в самом деле: до абсурда нерешительный жених сбежал в окно!

Нынешний XXI век — век потерянных сердец, ведущих иллюзорную жизнь в гаджетах и воспринимающих любое сближение как посягательство на личный комфорт и покой, — сделал пьесу фактически провидческим горьким предупреждением. Впрочем, это не умаляет комичности ситуаций и характеров, делающих это произведение Гоголя невероятно точным синтезом трагичного и забавного: все как в жизни.

Собственно, так же, как и в одноименном спектакле, поставленном народным артистом России Александром Петровым. Он начинается как легкий шутливый фарс, обрамленный пестрым антуражем, отсылающим к наивным мечтам о замужестве скучающей купеческой дочки.

Кудрявые сентиментальные розанчики, щедро рассыпанные повсюду, тот самый усатый смазливый молодец в цилиндре и при осиной талии, летящий на крыльях любви к воздушной барышне — на картине, занимающей почти весь задник сцены: предел желаний засидевшейся в девках — 26 лет! — Агафьи Тихоновны (художник-постановщик — заслуженный художник России Наталья Клемина).

Поначалу не настораживает даже жизнерадостный хор потенциальных женихов и рвущихся под венец дев: «В Петербурге жених — это болезнь».

А мы следуем в типичную холостяцкую квартирку надворного советника Подколёсина (Андрей Удалов), обладающего солидными усами и звучным басом, прибавляющим облику основательности.

Действо весело мчится бодрым галопом: в клубах дыма и запаха серы — простите, без серы! — с характерным адским хлопком откуда-то снизу является разбитная сваха с метлой наперевес, в аккуратном чепце, ленты которого рожками встают над ее бедовой головой (Ярослава Раильтянина). Так ведь когда такое бесценное чувство, как любовь, пересекается с чисто деловым интересом — жениху приданое, ловкой свахе гонорар за посредничество, — то брак становится не более чем коммерческой сделкой, а само сватовство превращается в фарс от лукавого.

Однако работа у свахи нелегкая: потенциальному жениху все мерещится некая пышная золотоволосая Мелания, красиво раскинувшаяся на белоснежных простынях, словно сошедшая с жизнерадостного полотна Кустодиева. Мечтать о ней легко, необременительно и нехлопотно. К слову, отсылки к великим полотнам, к примеру к «Сватовству майора» Федотова с его жеманной невестой и бравым служакой, неоднократно будут возникать по ходу пьесы, вместе с радостью узнавания вызывая разнообразные эмоции сообразно ситуации.

Между тем колеблющемуся Подколёсину, все еще нежно лелеющему в голове образ несравненной Мелании, о радостях брака нашептывают уже в два уха: к настырной Фекле Ивановне добавился задушевный друг Илья Фомич Кочкарёв (Максим Левин) — личность чрезвычайно энергичная, обаятельная, убедительная, настойчивая. И неоднозначная. Коммерческих интересов он не преследует, а вот мотивов, не задумываясь, окрутить приятеля у него сколько угодно!

Тут и имеющее место быть злорадное желание отыграться за свой собственный брак, видимо доставляющий мало радости. И потребность ну хоть куда-то направить свою кипучую активность. И предвкушение вечеринки с шампанским и прочими удовольствиями. И, возможно, какое-то лихое озорство с целью устроить ближнему «веселую» жизнь, до конца не осознаваемое, — ну, просто оно у него в природе: как у натурального безбашенного чертенка. Так что обнаружившиеся под почтенным цилиндром Кочкарёва аккуратные рожки, в общем-то, никого не удивляют.

Мы все еще беззаботно веселимся, оглядывая строй женихов Агафьи Тихоновны, собравших в одежде целую цветовую гамму сообразно персонажам: веселый желтый мундир, контрастирующий с суровыми бровями и статью солидного коллежского асессора Ивана Павловича Яичницы (Сергей Румянцев); навевающий мысли о дальних странствиях и загадочной гостеприимной Сицилии синий наряд отставного моряка Балтазара Балтазаровича Жевакина (Денис Колесников); гламурное розовое одеяние с игривыми помпончиками, приличествующее приверженцу тонкого обхождения Никанору Ивановичу Анучкину (Кирилл Костромин).

Не стоит пересказывать знакомый гоголевский сюжет, который авторы спектакля снабдили множеством самых забавных отсылок, метафор и символов, вроде вереницы женихов в виде живой колоды карт, которую тасует Агафья Тихоновна. Или набора любимых цацек, украшающих наряды персонажей: мини-Эйфелева башня — у Анучкина, якорь — у Жевакина, сковородка — у Яичницы. А ставшее мемом сотворение идеала — «если бы нос Никанора Иваныча да приставить к носу Ивана Кузьмича…» — обернется портретом лукаво усмехающегося Николая Васильевича.

Смех вызывает кто угодно, но вот только не Агафья Тихоновна (Надежда Антюфеева) — хрупкая, растерянная девушка, не очень похожая на недалекую, неуклюжую купеческую дочку, сироту, взращённую в духоте и одиночестве богатых покоев. Эта девочка с трогательными птичками на платье искренне ищет счастья, да и колоде карт доверяется скорее потому, что ей не у кого спросить совета...

И потихоньку акцент с буффонады и фарса смещается на ту боль, что, в общем-то, и делает пьесу Гоголя столь актуальной: страх взять на себя ответственность за другого человека, неумение слышать и слушать друг друга, инфантилизм и себялюбие, мелочные интересы, подменяющие чуткость и искренность чувств.

Каждый остается при своем: Анучкин старательно — за батюшку, пренебрегшего воспитанием отпрыска, — сечет себя сам: прямо как унтер-офицерская вдова в небезызвестном «Ревизоре»; незадачливый жених-марафонец Жевакин — Агафья Тихоновна у него уж семнадцатая! — роется в ворохе стишков, коими надеется пленить-таки чье-нибудь сердце. Да и Яичница вполне уютно чувствует себя при сковородке в холостяцком жилище.

И на пустой темной сцене под тихим снегопадом, наполненным печалью, остается одинокая тоненькая девичья фигурка в свадебном наряде все с теми же трепетными птичками.

В постановке, несомненно, сложилось все: классическая литературная первооснова, талантливая режиссура, мастерство исполнителей. И, конечно, музыка, автором которой является петербургский композитор Илья Кузнецов, для которого эта работа на сцене «Зазеркалья» стала второй. И второй же — по пьесе Гоголя. Партитура, созданная им к «Шинели», была обласкана премией «Золотой софит», критики отмечали ее театральность, заразительность и в хорошем смысле простодушность. Илья не изменил себе и в этой работе, будучи в очень непростой компании: в свое время первое действие экспериментальной оперы на сюжет гоголевской пьесы написал Модест Мусоргский. Опера была не окончена. А вот Александр Гречанинов дело довел до конца, создав одноактную оперу в трех картинах. Думается, музыка Ильи Кузнецова заняла достойное место в этом ряду: сохранив пленительную театральность и выразительную легкость, она гармонично соединила гротеск и сарказм, пронзительную, щемящую тоску и жизнерадостный юмор, лирику и яркую образность, очень точно передав гоголевский дух.

... Так верен ли был диагноз, о котором так жизнерадостно пел в начале действа бодрый хор? Безусловно, вот только болезнь излечима — заботливым сердцем и искренней любовью...

Елена ШАРОВА
Фотографии Виктора Васильева предоставлены пресс-службой театра
1: Подколесин — Андрей Удалов, Кочкарев — Максим Левин
2: Агафья Тихоновна — Надежда Антюфеева, Подколесин — Андрей Удалов
3: Агафья Тихоновна — Надежда Антюфеева