«Божья дудка» – один из самых пронзительных и загадочных образов Сергея Есенина. Это и голос судьбы, и шёпот природы, и звук, предвещающий перемены. В 2025 году, к 130-летию с рождения и 100-летию смерти поэта, этот образ получает новое воплощение – в одноимённой кантате Александра Смелкова. Композитор, чьё творчество давно и тесно связано с русским словом, вступает в диалог не с хрестоматийным, а с глубоко личным Есениным. Что может услышать музыкант, приложивший ухо к «Божьей дудке»? Ответ – у автора новой партитуры.

– Александр Павлович, как Вы воспринимаете одну из самых загадочных метафор Есенина, ставшую основой кантаты «Божья дудка»?

– Есенин – наш национальный гений. Как известно, Сергей Александрович говорил: «Я ведь «божья дудка»», подчёркивая этим, что он является неким проводником между небом и людьми, и пытаясь как-то оправдаться перед ними («Жизнь штука дешёвая, но необходимая. Я ведь «божья дудка»… Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнять ему нечем и неинтересно. И я такой же»).

Но придумал он это не сам. Он взял это из сказки, которую упомянул в очерке «Ключи Марии», посвящённом фольклору: «Этот пастух только и сделал, что срезал на могиле тростинку, и уж не он, а она сама поведала миру через него свою волшебную тайну: «Играй, играй, пастушок. Вылей звуками мою злую грусть. Не простую дудочку ты в руках держишь. Я когда-то была девицей. Погубили девицу сестры. За серебряное блюдечко, за наливчатое яблочко»».

И вот в этом отрывочке подчёркнуто, каким инструментом является поэт. Божественным инструментом. А начинается очерк так: «Орнамент – это музыка».

– Чем была вдохновлена идея нового произведения? И как складывались Ваши отношения с поэзией Есенина?

– Идея возникла не у меня, а у Павла Александровича Смелкова (Прим. – Павел Александрович Смелков – сын композитора, главный дирижёр Приморской сцены Мариинского театра). Это он «заставил» меня написать такую довольно объёмную кантату. Но скажу, что творчество Есенина я очень люблю с детства. Ещё ребёнком мне нравилось… ну, что – пейзажи эти дивные: «Белая берёза под моим окном принакрылась снегом, точно серебром»… Потом, уже в юности, я просто упивался Есениным… Потом был такой период, что мне показалось – простоват: надо было Аполлинера, да Бодлера, да ещё неплохо Кьеркегора изучить. А потом я стал опять возвращаться к Есенину – и стал видеть, какая глубина за этот простотой, какой талант, причём талант органический! Ну, всё-таки, наши великие поэты, – скажем, Андрей Белый, или Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин... Гимназия давала многое, и университеты. А Есенин? Два года отучился в Константинове в церковно-приходской школе, а потом в Спас-Клепиках, где готовили учителей самой младшей школы. Откуда у него такое знание? От чтения. Много читал, и восприимчивость богатейшая. Весь этот модерн, – а это начало века, метафористика перегруженная, стилистика сложная, – всем этим Есенин блистательно владел.

Я не рисковал писать на Есенина, и объясняю – почему: у него стихи так музыкальны, так мелодичны, что в музыке не нуждаются. Они и так являются или песней, или романсом, или симфонией.

– К великой поэзии русские композиторы обращались с осторожностью.  Чайковский писал: «не надо брать для романсов такие стихи, как Пушкин и Лермонтов – они уже музыка». Не было ли боязни «перекричать» голос Есенина?  

– Честно говоря, мне не хотелось писать кантату. Страшновато было. Но Павел настраивал: «Напиши да напиши!». Всё же отважился – когда мне исполнилось 75, в два с половиной раза больше, чем было Есенину, когда он ушел из жизни.

– Несмотря на исключительную краткость жизни Есенина, оставленное им наследие весьма обширно. Что вошло в «Божью дудку» и от чего Вы отталкивались в выборе?

– Я не брал эту «пьяную слезинку» из «Москвы кабацкой», хотя шикарные стихи есть… Не брал и те затёртые, на которые песни написаны, хотя и брал достаточно известные. Я, скорее, взял эпическую сторону его таланта. Ведь он был великий эпический поэт. Эпичность у него есть и в поэмах, и в стихах. Всё та же «божья дудочка», но уже в социуме, понимаете? А жил Есенин во времена революций и войн. Но если уж я беру стихи в хронологическом порядке, – то без всякой претензии пересказать биографию Есенина (это было бы слишком для такого произведения, как кантата), и некую линию от начала до конца жизни я все-таки провожу.

– Какие именно стихи легли в основу? Была ли важна узнаваемость текстов? 

– Кантата открывается произведениями, как бы идущими из детства Есенина. Композиция такова: «Играй, играй, пастушок», «Там, где капустные грядки», «Выткался на озере голый свет зари», «Осень – рыжая кобыла – чешет гриву…», «По селу тропинкой кривенькой», «Хулиган», «Низкий дом с голубыми ставнями», «Теперь октябрь не тот…», «Душа грустит о небесах», «Проплясал, проплакал дождь весенний…», «Небо – как колокол, Месяц – язык…», отрывок из поэмы «Пугачёв», и я его называю, как у Есенина, «Конец Пугачёва». И в финале кантаты повторяется «Играй, играй, пастушок». 

А что до узнаваемости текстов… Думаю, важнее – воспринимаемость. Не всё бывает слышно в пении, особенно в хоре и в опере – и не надо на вокалистов напирать, что у них дикция плохая. Слишком много информации! Человек не может рефлексировать и на текст, и на музыку, и на постановку, и на всё это вместе... Слушая то, что знаете наизусть, – например, «Евгения Онегина», – Вы полностью отдаётесь впечатлениям музыкальным, актёрским. А новое, даже несложным языком – очень непросто воспринять...

– К слову, музыкальный язык кантаты лоялен слушателю, хотя и не становится простым – здесь и фольклорные интонации, и академическое наследие русской композиторской школы.

– Я академично пишу, я не модернист.

– Эта позиция сказывается и в выстраивании частей кантаты по правилам драмы с традиционными завязкой, развитием и развязкой. Образ поэта от картин русской природы и детских воспоминаний («Играй, играй, пастушок», «Там, где капустные грядки», «Низкий дом с голубыми ставнями») проходит через фазу бунтарства и отчаяния («Хулиган», «Теперь октябрь не тот») и достигает своей трагической кульминации в финальных разделах. В трагическом блоке (номера XII-XIV) прослеживается родство с драматургией Чайковского, склонного к волнообразным кульминациям. И так каждый последующий из финальных номеров кантаты становится всё более яркой точкой в развитии образа поэта.

– Я считаю это комплиментом. Не претендую быть похожим на такого величайшего композитора, как Пётр Ильич Чайковский. И если хоть немножко похоже – это уже хорошо, очень хорошо.

И в одном номере я сделал реверанс в сторону Свиридова. У него есениниана, если можно так сказать, весьма обширная. Там и поэма «Памяти Есенина» для тенора с оркестром, и вокально-инструментальная поэма «Отчалившая Русь». Ну, действительно, пройти мимо него нельзя. Однако ни в коем случае нельзя и пойти на прямое подражание Свиридову. Я стремился, чтобы этого не было. У каждого композитора должен быть свой Есенин. Как я это слышу и чувствую.

Вот, например, номер «По селу тропинкой кривенькой...». Там ребята с ливенкой (Прим. Ливенка – однорядная гармонь) ходят по селу, празднуют. А что они празднуют? Это рекрута. Это люди, которые отправляются на Первую мировую войну, которую потом называли империалистической. Поэтому у меня этот номер, шестой по счету, решен так трагически.

– А предпоследний номер – «Конец Пугачёва»?

– Это как бы гибель лирического героя, тростиночки той, срезанной на могиле бедной девушки. И вот здесь я беру гибель героя из драматической поэмы «Пугачёв». Но я ни в коей мере не собираюсь трактовать смерть Есенина, как это сейчас вошло в моду. Там много проблем. Если он к 30 годам достиг такого состояния, что повесился – это кошмарно, но если он был убит – это ещё больший кошмар. И кого только не подозревали... И Блюмкина, его друга, а он вообще в Киеве был. Подозревали и Эрлиха, которому Есенин написал «До свиданья, друг мой, до свиданья»… И Галину Бениславскую, которая так любила поэта…

– …Что привела в порядок все юридические дела почившего гения, а после застрелилась на его могиле.

– Да… Я говорю так. Стоит появиться гениальному человеку, как начинается: Шолохов не писал «Тихого Дона», Ершов не мог написать «Конька-горбунка», а Дюма вообще был не Дюма, а Пушкин, который переоделся и сбежал… Но давайте обратно к Есенину.

Есенин – настолько всеобъемлющий поэт, что я возвращаюсь к нему на протяжении всей своей жизни. И я поражаюсь философской глубине его поэтического взгляда. И никакой он не крестьянский поэт, конечно, как его когда-то трактовали. Говорить так – это узко и примитивно.

Глубина, невероятная глубина! Вот что можно сказать о поэзии Есенина. И эта глубина меня потрясает. Таков удел гения. Он может передать всё… Религиозный человек скажет об этом: «Господом дано!». Нерелигиозный человек скажет: «Редкий талант!».

– Премьера кантаты прошла 22 и 23 ноября в рамках юбилейного концерта «Есенин – 130» во Владивостоке на Приморской сцене Мариинского театра, а дирижировал Ваш сын, Павел Александрович Смелков. И, судя по продолжительным овациям, ему в полной мере удалось раскрыть Ваш замысел.

– Павел Александрович Смелков – это замечательный дирижёр, музыкант, композитор. Из моих произведений он дирижировал операми «Братья Карамазовы», «Идиот», «Станционный смотритель», многими кантатами. Конечно, у него есть особое понимание моей музыки. Мы всегда с ним обсуждаем важные моменты, когда работаем. Многому я у него учусь, ведь он практик, дирижёр Мариинского театра. Он провел множество классических опер как дирижёр, а также сделал массу оркестровок. Я часто советуюсь со своим сыном, иногда и я ему что-то подсказываю. Сейчас, во время репетиций, подготовки к премьере, мы всегда были в контакте. Я специально прилетел во Владивосток к премьере. Первое исполнение – серьезный процесс, во время которого возникают разные вопросы и нюансы. Я просто счастлив, что работаю вместе с сыном, он очень много мне помогает. И под его управлением «Божья дудка» действительно исполнена прекрасно.

– Есенинская поэзия с её сложным сплавом фольклорной образности, исповедальности и надрыва нашла в Вашем лице внимательного и неравнодушного собеседника. А премьера стала не только юбилейным жестом, но и ещё одной главой в непрерывном диалоге с русской культурой.

И в завершение – не могли бы вы сформулировать, в чём, на ваш взгляд, главное послание вашего сочинения для сегодняшнего зрителя?

– Я хотел, чтобы слушатель сам потрудился над ответом, а может быть и заглянул бы лишний раз в книги, оторвавшись от «общения» в телефоне. Но боюсь, что это слишком самоуверенно.

Что ж, пожелаем кантате счастливой концертной жизни. И пускай в юбилейный год Сергея Есенина[1], Петра Чайковского[2], Георгия Свиридова[3] и Александра Смелкова[4] «Божья дудка» станет тем самым мостом, который вернёт нас к подлинному диалогу – с поэзией, с музыкой и с самими собой. А это, пожалуй, и есть самая большая победа, которую только можно пожелать искусству.

Большое спасибо, Александр Павлович.

беседовал Олег МАРЬЯШ, г. Владивосток, ноябрь 2025.
Фотографии предоставлены пресс-службой
Приморской сцены Мариинского театра
Фотограф: Илья Коротков
На фото: Евгений Плеханов (бас), Татьяна Макарчук (меццо-сопрано), Павел Смелков (дирижёр), Алина Михайлик (сопрано), Александр Смелков (композитор), Марина Репина (концертмейстер), Алексей Репин (баритон), Мингиян Оджаев (тенор)
Портретное фото: личный архив

Проект реализован в рамках гранта Президента Российской Федерации для поддержки творческих проектов общенационального значения в области культуры и искусства.