Мы поговорили с Робертом Бремом — скрипачом, заместителем художественного руководителя Творческой мастерской Леонида Лундстрема и участником оркестра musicAeterna Теодора Курентзиса.

О новом поколении музыкантов, которые безошибочно чувствуют фальшь. Об оркестре будущего, где ценность — не в безошибочных нотах, а в способности давать жизнь и энергию. И о том, почему подлинно великое рождается только там, где нет корысти.

— Вы совмещаете работу в оркестре musicAeterna под руководством Теодора Курентзиса и должность заместителя художественного руководителя Творческой мастерской Леонида Лундстрема. Как эти две роли — исполнитель и создатель проектов — взаимодействуют внутри вас? Что сложнее: соответствовать чужому видению или формировать своё?
— Дело в том, что в мастерской у нас главный художественный руководитель — Леонид Игоревич Лундстрем, от которого мы отталкиваемся и на которого опираемся. Всю среду формирует он, а мы вокруг него создаём некую соборность нашего действия. Это очень похоже на то, что делает Курентзис: музыканты вокруг него формируют общность, которая не привязана ни к финансовым делам, ни к временным. Мы просто делаем общее дело — каждый на своём месте, максимум, что может. В Творческий мастерской корень всего — это Леонид Игоревич. И вокруг него много людей, которые помогают. И я в том числе.

— То есть не конфликт, а скорее почва и развитие?
— Именно. Корень — это Леонид Игоревич, а вокруг — те, кто помогает этому корню давать всходы.

— Работа с musicAeterna — вызов высочайшего уровня. Какой главный профессиональный и жизненный принцип вы вынесли оттуда, и как он влияет на вашу педагогическую и творческую деятельность?
— На самом деле я обласкан в жизни сотрудничеством с талантливыми людьми. И Леонид Игоревич, и до него были потрясающие педагоги, которые меня опекали. И Теодор Курентзис. Мне кажется, основной принцип везде один — выкладываться на сто процентов, что бы ты ни делал. Будь это руководящая должность или исполнительская. Если руководитель делает что-то спустя рукава — а мне, к счастью, такие не встречались, но я знаю, что они есть, — то он всё пространство вокруг себя в некотором смысле умерщвляет. И это очень страшно. Ты можешь либо пойти вверх и понести за собой многих людей, либо всё умертвить просто потому, что ты находишься здесь. Очень важно, чтобы у руководителя было горячее сердце. В каком-то смысле руководитель должен быть пророком — человеком на миссии, который ведёт за собой. Поэтому горение и создание жизни — это то, что я выношу и из musicAeterna, и из сотрудничества с Леонидом Игоревичем. Мы с ним уже почти родственники. Главное — чтобы смерть не присутствовала всё время в жизни человека, а наоборот — всё стремилось к возрастанию и к жизни.

— Проект «Донбасский экспресс» объединяет 80 молодых музыкантов из Донбасса, приграничных регионов, Москвы, в этом году — впервые из Абхазии. Пётр Лундстрем говорит о «горизонтальных связях» и «едином культурном пространстве». Как вы сами определяете главную цель: дать профессиональные навыки или это гуманитарная миссия?
— Мне кажется, это всё вместе. У нас вообще жизнь очень антиномична — нет такого, что мы делаем только так и никак иначе. Параллельно идут разные функции. Здесь — и горизонтальные связи, и гуманитарная миссия, и образовательный проект. «Донбасский экспресс» — один из тех проектов, который показывает ребятам: что бы мы ни делали и какая бы ни была жизнь, тяжёлая или нет, нужно всё время созидать. Прежде всего это помощь в созидании для ребят, которые находятся в непростых условиях. Мы с этой помощью справляемся — и в этом году тоже.

— Музыкальная реабилитация…
— Да, именно так. Я помню один из первых «Донбасских экспрессов» в Великом Новгороде. Первое произведение, которое я исполнял, — «Чакону» Бартока. А «чакона», как известно, — танец смерти. И после неё я играл Preludio из ми-мажорной партиты Баха — она очень светлая, выводит из этого состояния. Прямо перед выступлением одна из участниц узнала, что кто-то погиб из её друзей или родственников. Она плакала. А по условиям концерта мне нужно было выйти и рассказать о программе. В какой-то момент я понял, что не могу ничего рассказать — у меня самого слёзы на глазах, а мне ещё играть… Танец смерти Бартока. Это был в некотором смысле особенный выход на сцену. Ранее мы с Петром Лундстремом приезжали на Донбасс — в декабре, в первый год начала военных действий. После всего этого по-другому осмысливаешь роль искусства в мире.

— Повлияли ли такие встречи на подбор репертуара? Меняете ли вы программы для аудитории в сложных регионах?
— Мне кажется, классическим академическим музыкантам проще — вся наша музыка на девяносто процентов состоит из стремления к свету и прекрасному. Моцарт, Бах, Бетховен, Брамс, Чайковский — все они ведут людей к свету. В этом смысле программа сильно не поменялась. У нас потрясающая профессия.

— Про Абхазию: как удалось договориться о сотрудничестве?
— Договаривался Пётр Леонидович Лундстрем. Он присутствовал на форуме в Абхазии. Абхазия — не чуждая нам страна, и возникла идея помочь ребятам, которые там тоже в некотором смысле отрезаны от мира. Сотворчество ребят из Донбасса и Абхазии — это прекрасно.

— 13-дневный интенсив на «Тавриде.АРТ» — концентрированный формат. Что может дать краткосрочная школа, чего не даёт многолетнее системное образование?
— Многолетнее образование даёт всё, что необходимо для того, чтобы вырос человек, музыкант. Интенсив — это обмен опытом. Чтобы мы не забронзовели, не завязли в своём болоте, как это часто бывает. Потому что каким бы профессиональным ни был человек, рано или поздно он сталкивается с ограничениями. И обмен опытом с другими людьми даёт возможность эти ограничения преодолеть — чтобы двигаться дальше.

— Леонид Лундстрем — ваш педагог и идейный вдохновитель мастерской. В чём главное отличие его подхода от традиционной академической системы?
— Леонид Игоревич — как раз из тех людей, кто горит. Он не холодный, не тёплый — он горячий. У него горячее сердце. Я помню свои уроки: множество образов со всякими падениями, хватаниями за сердце — целое театральное действие разворачивалось. Не могу сказать, что мы как-то особенно занимались техникой. Хотя он, конечно, уделяет этому много внимания — у него огромный опыт. Но ученики не просто так часто называют его волшебником. Человек приходит — ничего не может, а потом что-то происходит — и ты уже в силах. Я помню, как принёс концерт Чайковского. Казалось, не самый удобный, есть что поучить. Но после первого урока стало понятно — там играть вообще нечего. Он так выстроил всё естество, что это стало просто. И при этом он всегда делает это невидимо для других. Какая-то благодать сходит на человека.

— Вы прошли путь от ученика до заместителя художественного руководителя. Кем вы себя больше ощущаете: педагогом, администратором, продолжателем идеологии?
— Администратором — в меньшей степени. Хотя я понимаю, что это необходимо. На Руси исторически сложилось, что музыкант — не только музыкант. Бородин был химиком-врачом, Римский-Корсаков — моряк, Кюи — генерал-инженер, профессор фортификации. Музыка — не единственное, чем должен заниматься человек. Чтобы давать возможность объединяться, делать сотворчество, нужно заниматься и административной работой. Но я себя мыслю прежде всего как музыкант-исполнитель и педагог. Это моё основное призвание, как мне кажется.

— Работая с регионами, где есть ограниченный доступ к ресурсам, с чем сталкиваетесь в большей степени — недостаток педагогов, инструментов, информационная изоляция?
— Информационной изоляции сейчас, мне кажется, уже нет. Инструменты? Часто бывает, что в регионах инструменты даже лучше, чем в Санкт-Петербурге. С чем мы сталкиваемся — это с некоторой ревностью. Прежде всего педагогов. Ученики открыты ко всему, а педагоги часто не хотят, чтобы их ученики участвовали в мастер-классах приезжих. Но это, наверное, не является большим минусом — иногда лучше перестраховаться. К тому же работает сарафанное радио: первый раз приехали, дали мастер-классы, люди впечатлились — и дальше передают, что это действительно было здорово. Но поначалу бывает: «Нет, не нужно идти, мы и так всё знаем, не нужно лишних вмешательств». Это присутствует в регионах вообще. Москва и Санкт-Петербург в этом смысле более открыты.

— Что вас больше всего удивляет в молодых музыкантах?
— Их сильная сторона — они очень чувствуют неправду. Если она вдруг происходит, они моментально реагируют отторжением. Моё поколение может иной раз посмотреть во времени: как оно будет развиваться? А молодые не смотрят во времени — они сразу принимают решение на основе того, правда это или нет. В этом есть и минусы: иногда они видят правду в вещах совершенно ужасных. Люди, которые занимаются созданием пошлостей, делают это достаточно правдиво — они честно занимаются пропагандой низменных чувств.

А в музыке всё намного сложнее. Музыкант должен гореть. Если он не горит — как бы профессионально он ни делал свою работу, люди не пойдут на концерты классической музыки, скажут: «Зачем это вообще нужно?» Поэтому при общении с молодыми нужно всё время себя превозмогать, чтобы не допускать в себе даже толики безразличия.

— Изменится ли роль симфонического оркестра в ближайшие 10–15 лет? Что должно произойти, чтобы классическая музыка оставалась актуальной для новой аудитории без упрощения содержания?
— Прежде всего — должен быть качественный контент, ради которого люди будут приходить. Если музыкант выходит на сцену и перебирает ноты — рано или поздно и искусственный интеллект сделает это не хуже, а может, и лучше. Но если музыкант даёт жизнь, даёт энергию для дальнейшего существования слушателей — чтобы люди выходили и всем хотелось жить, творить, воспитывать детей, — в этом случае у нас нет никакой конкуренции ни с ИИ, ни с кем. Потому что это то, ради чего мы вообще призваны в эту сферу. Я думаю, через 10–20 лет всё будет то же самое, что и сейчас.

— Если сформулировать главные принципы, которые ведут к высокому художественному уровню — не техническому, а именно художественному, — что бы вы назвали? Чему вы учите своих студентов в первую очередь?
— В первую очередь — служение делу. Именно бескорыстное служение. Понятно, мы живём в эпоху капитализма, не можем не задумываться о зарплате. Но в момент, когда мы прикасаемся к инструменту, должно быть бескорыстное служение. Как и когда мы вообще делаем что-либо. Это касается и учёных, и медиков, и всех-всех-всех. Всё великое рождается вне корысти. Потому что корысть должна быть направлена в другую сторону. Если она направлена не туда, куда нужно, — ничего хорошего не выйдет. Самое важное, что нужно объяснить студентам: служи делу, которому ты посвящаешь свою жизнь.

— Леонид Игоревич в нашем интервью тоже много раз повторял слово «корысть» — именно в том смысле, что не корысть как нечто низменное, а стремление к искусству.
— Да. Если корысть направить не туда, куда нужно, всё распадается.

беседовала Александра САЙДОВА
фотографии предоставлены пресс-службой
Творческой мастерской Леонида Лундстрема