О критике в музыке, традиции и о том, зачем сегодня нужна Джазовая комиссия Союза композиторов.

Интервью с народным артистом России, художественным руководителем и главным дирижёром Государственного камерного оркестра джазовой музыки имени Олега Лундстрема Борисом Фрумкиным.

— Борис Михайлович, давайте начнём с ваших ранних воспоминаний. Каким был тот мир?

— Да, одно из первых ярких воспоминаний — мне два года, возвращение отца из длительной поездки по Ирану. Он привёз мне огромное яблоко, которое в моих детских руках казалось арбузом. А второе воспоминание — мне четыре года, это конец 1940-х годов, коммунальная квартира на Арбате, папа и какие-то мужчины, накрывшись одеялами, слушают музыку. Я тогда ещё не знал, что это джаз, осознание ситуации пришло уже позже.

— Ваш отец, Михаил Фрумкин, был известным трубачом, руководил собственным джаз-оркестром. Как его судьба повлияла на вас?

— Отец прошёл войну в оркестре, после войны руководил собственным джаз-оркестром. Но времена были непростые. Что касается моего увлечения джазом, отец совершенно этого не одобрял, так как сам, будучи джазовым музыкантом, «наелся» этой любви к джазу в те непростые времена. Он очень хотел, чтобы я стал композитором, — это была его самая большая мечта. Осознанно слушать джаз я начал в 1950-х. Отец купил трофейный коротковолновый приёмник «Siemens», а где-то к двенадцати годам я уже был абсолютно влюблён в джаз. В 1956 году проходил Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, на который приехали и джазовые музыканты. Поразительным образом в стране, где джаз был практически под запретом, ансамбль Юрия Саульского был удостоен серебряной медали. После фестиваля почти в каждом институте возникли джазовые оркестры, одним из них руководил и мой отец. В 1957–1958 годах уже были пластинки, которые люди давали друг другу переписывать. А потом в моей жизни появился Коля Петров — Николай Арнольдович Петров, выдающийся пианист, народный артист СССР. Он привозил массу пластинок из-за рубежа, мы слушали потрясающую музыку, и моё стремление стать джазовым музыкантом крепло с невероятной силой.

— Как вы вступали в Джазовую комиссию Союза композиторов, которой руководил Юрий Саульский?

— Это всё значительно позже, с началом профессиональной деятельности. Я из-за любви к джазу провалил первый год поступления в консерваторию, пришлось идти работать, преподавать музыку. Потом три года армии. На репетиции вновь созданного оркестра Вадима Людвиковского я ходил, дослуживая последние месяцы. Это был один из лучших джазовых коллективов страны. С 1966 по 1973 год я был пианистом и пытался быть композитором и аранжировщиком в этом оркестре. В 1973 году Сергей Лапин, который занимал пост председателя Гостелерадио СССР, разогнал наш оркестр.

— После этого вы оказались в ансамбле «Мелодия»?

— Да, Георгий Гаранян (саксофонист) и Владимир Чижик (трубач) предложили руководству Всесоюзной студии «Мелодия» создать штатный студийный ансамбль, который мог бы качественно и быстро записывать любой материал — от джаза до аккомпанемента эстрадным певцам. Ансамбль «Мелодия» просуществовал 18 лет, записал более 200 пластинок и озвучил более ста кинофильмов. После ухода Георгия Гараняна в 1982 году я возглавил коллектив и руководил им до конца, вплоть до 1991 года. В 1991-м прекратилась государственная поддержка, лучшая студия страны прекратила своё существование, а здание отдали Англиканской церкви. Вот и всё.

— Но перед этим, в 1988–1989 годах, был грандиозный проект — мюзикл Дюка Эллингтона. Как это стало возможным?

— Это был, знаете, этакий «Союз — Аполлон» в культурном контексте. Мюзикл стал совместным проектом под патронажем Нэнси Рейган и Раисы Горбачёвой, финансировала его American Express, декорации и сценическое оформление делал художник Юрий Купер, живший уже во Франции, а костюмы — модельер Вячеслав Зайцев. Это было бродвейское шоу на музыку Дюка Эллингтона «Sophisticated Ladies». Американцы приехали выбирать оркестр, который должен был сопровождать шоу, и выбрали наш. Я был пианистом и дирижёром этого проекта совместно с американским коллегой. Это был для меня колоссальный опыт: оригинальная музыка, темп, организация, точность, идеальное техническое сопровождение.

— А потом были девяностые и Германия?

— С 1991 года я работал уже как сольный пианист, в основном ездил по Европе. С 1996-го до 2007-го жил в Германии. В Берлине мы совершенно случайно встретились с Михаилом Ефимовичем Швыдким, директором Агентства по культуре и кинематографии, и Михаил Ефимович предложил мне занять должность художественного руководителя Государственного джаз-оркестра имени Олега Лундстрема, которая тогда пустовала. И вот с 2007 года я возглавляю этот коллектив. В этом году оркестру исполняется 92 года. Надо очень серьёзно работать, чтобы поддерживать высокую планку знаменитого оркестра. Потому что быть человеком, который развалит дело, просуществовавшее 92 года, я бы не хотел.

— Вы не только руководите оркестром, но и пишете музыку, делаете аранжировки. В чём для вас суть аранжировки?

— Аранжировка — это не просто расписать какую-то песенку на какое-то количество инструментов. Композитор сочинил тему, дальше её надо превратить в пьесу для оркестра: создать образ, применить весь арсенал музыкальных средств, раскрыть возможности инструментов. Представьте: у вас есть отрез ткани. Что из него выйдет — шикарный костюм, платье или ничего не получится, — зависит от того, кто раскроит эту ткань и сошьёт готовое изделие. В этом и заключается работа аранжировщика: быть дизайнером, закройщиком и портным одновременно. Импровизация — совсем другое. В большом оркестре для неё выделяется специальное место: после основной темы вступает солист, который продолжает мысль, но уже как творец.

— Давайте поговорим о Джазовой комиссии Союза композиторов. Вы помните её при Юрии Сергеевиче Саульском. В 1982 году он возглавил «творческую секцию эстрадной и джазовой музыки» и «пробил» введение джазового исполнительства в государственную систему музыкального образования. Есть ли сегодня преемственность?

— Если честно, пока об этом сложно судить, и я очень надеюсь, что сейчас, после того как её возглавил Михаил Иванов, заслуженный артист РФ, прекрасный джазовый пианист и композитор, Джазовая комиссия Союза композиторов обретёт второе дыхание. В советское время быть членом Союза композиторов было очень престижно, кроме того, льготы тоже были достаточно весомыми: тут и дома творчества, и дополнительная площадь — 20 кв. м! Но главное, конечно, было в том, что мы собирались и слушали сочинения друг друга. После каждого прослушивания тут же было обсуждение. Иногда оно проходило довольно жёстко, звучала критика, но она всегда была конструктивна.

— Что бы вы пожелали молодым композиторам?

— Я более чем уверен, что Михаил Иванов в силу своих человеческих и интеллектуальных качеств найдёт форму существования комиссии, при которой она станет не формальным образованием, а настоящей творческой кузницей. Я желаю молодым композиторам, вступающим в члены комиссии, удержать эту высокую творческую планку. И, конечно, прислушиваться к критике. Даже если сегодня ты с чем-то не согласен, это не значит, что нужно гордо захлопнуть за собой дверь и продолжать считать себя непризнанным гением. Ведь критикуя, высказывая замечания, люди заинтересованы не в том, чтобы сказать неприятные слова, а в том, чтобы помочь композитору разобраться в сложных моментах и направить творческую энергию в правильное русло.

— Чего не хватает молодым композиторам?

— Как правило, молодые композиторы страдают одним недостатком — слабостью общей формы. Она часто расползается. Оригинальность музыки, свежесть без подражательства — это очень важно, именно это и является характеристикой, если хотите, визитной карточкой настоящего композитора.

— Что для вас главное в работе Джазовой комиссии Союза композиторов сегодня?

— Самое главное — чтобы комиссия была авторитетной. Чтобы люди стремились туда так же, как в своё время стремились мы. Я, например, проверяя музыкальный материал, ездил к Мураду Кажлаеву, с которым дружил, чтобы услышать его суждение о моих сочинениях. Я наигрывал, а он слушал и высказывал своё мнение — как бы он поступил в том или другом месте. Конечно, я не всегда делал так, как он советовал, но всегда выслушивал и делал выводы. Очень бы хотелось, чтобы комиссия сегодня действительно была настолько авторитетна, чтобы молодые композиторы доверяли её мнению в отношении своего творчества.

— Борис Михайлович, а вы сами ещё пишете?

— У меня есть очень много идей, но, к сожалению, меня подводят глаза. Я не могу писать ноты: буквально 15–20 минут работы — у меня всё сливается. Ну что ж делать. Последнее серьёзное сочинение — сюита «12 месяцев», альбом из двух компакт-дисков. Это более полутора часов музыки, практически два отделения концерта. Иногда в концерте играем сюиту целиком, а иногда отдельные части.

— И последнее: в чём миссия композитора?

— Всё-таки настоящий композитор — это тот, кто не может не писать. Как художник или скульптор, который не может не творить. Главное — это то, что нельзя купить ни за какие деньги, — честность, бескорыстная любовь к джазовой музыке, которую когда-то слушали, накрывшись одеялами.

25 октября в Доме композиторов прозвучит финальный концерт 46-го фестиваля «Московская осень». За пультом — Борис Фрумкин, на сцене — Государственный камерный оркестр джазовой музыки имени Олега Лундстрема и целый круг авторов-солистов: от Вадима Эйленкрига и Аркадия Шилклопера до молодых голосов. 46 фестиваль «Московская осень» реализуется при поддержке Грантов Мэра Москвы для социально ориентированных НКО Комитета общественных связей и молодежной политики города Москвы. Фестиваль проходит при поддержке Министерства культуры Российской Федерации и Союза композиторов России.

беседовал Антон УРБАН
Фотографии предоставлены пресс-службой
Государственного камерного оркестра джазовой музыки имени Олега Лундстрема