Леонид Лундстрем — продолжатель легендарной музыкальной династии, создатель Творческой мастерской и руководитель масштабных проектов. В нашей беседе маэстро раскрывает свою философию искусства, где главное — не техника, а «жажда». 

Это интервью — разговор не о нотах и концертах, а о смыслах.

— Фамилия Лундстрем стала легендой в мире музыки. Как вы ощущаете себя продолжателем этой уникальной династии? Что для вас значит быть одновременно и наследником джазовой традиции, и представителем академической музыкальной школы?

— Я родился одновременно со вторым рождением оркестра моего дяди, Олега Лундстрема. В детстве я не знал, что это называется джазом — для меня это была просто музыка, которую люди вокруг меня делали страстно, изо всех сил. Я видел, как для них имело принципиальное значение, какой именно звук издать, и понимал, что это связано с мироощущением.

Быть наследником этой традиции — значит ощущать себя в пространстве, где собрались субъекты, а не объекты. Мой отец, разъезжая по фестивалям в поисках талантов, искал не просто способных музыкантов, а людей с лицом — тех, у кого видна изначальная субъектность, внутренняя цельность. Он искал личности, а не «товар». 

Когда я начал заниматься классической музыкой в 6,5 лет, у меня уже было сформировано отношение к музыке через джаз. А джаз тогда был синонимом сопротивления — произрастанием живого вопреки всем обстоятельствам. Так что для меня быть продолжателем династии — значит находиться в атмосфере, где люди объединены чем-то настолько важным, что они друг друга не прощают в вопросах музыки. Они некомпромиссны в отстаивании того, ради чего, можно сказать, собой жертвуют.

— Вы говорили, что в вас борются «два человека — исполнитель и руководитель, как прообразы отца и дяди». Как эти две ипостаси проявляются в вашей работе сегодня? Чему конкретно вы научились у каждого из них?

— Если вспомнить футбольную метафору, то я всю жизнь оказывался на разных позициях. В хорошей команде я с удовольствием занимал место блуждающего нападающего — того, кто должен неожиданно выскочить и поставить точку. Но были моменты, когда приходилось становиться капитаном и вести за собой.

Мне эта роль руководителя всегда нравилась меньше. Тем не менее, жизнь складывалась так, что я оказывался в роли движущей силы — в армии руководил ансамблем скрипачей, в Большом театре собрал наш ансамбль камерной музыки, потом появилась Творческая мастерская. 

От отца я научился принципу: «Делай, что должно, и будь, что будет». Мы не знаем, что должно случиться, но если упорно делать то, что считаешь правильным, возможно, получится нечто удивительное. От дяди Олега я унаследовал понимание, что наша фамилия — это знак качества. 

Сегодня эти две ипостаси проявляются в том, что я не столько руковожу, сколько потенцирую. В центре оркестра я не дирижёр в прямом смысле, а скорее катализатор. Мы создаём единое пространство, где происходит совместное проживание музыки.

— Как сегодня передаются музыкальные и культурные ценности в вашей семье?

— Для меня передача ценностей — это создание условий, при которых человек становится жадным и корыстным до правды. Не теплохладным, а именно жадным в высоком смысле слова.

Я видел эту «жадность» в моём отце, дяде и всей их компании — это были благородные нонконформисты, мушкетёры. И это единственное, что мне хотелось бы передать. А так каждый человек разный — он в чём-то с Божьей помощью себя проявляет. 

Наша мастерская — это собрание людей жадных или тех, кто может других заставить загореться. Без жажды, без алчбы — нет ничего. Как в опере Чайковского «Иоланта»: восточный врач ставит диагноз «в ней желанья нет». 

— В чем вы видите главную миссию Творческой мастерской Леонида Лундстрема сегодня? Как она эволюционировала с момента основания?

— Изначально мы собирались маленькой группой близких людей — мои ученики, друзья, ученики друзей. Нас было 20–30  человек. Эволюционировала мастерская в основном в масштабе — появилась возможность выйти за границы нашего маленького общества.

Но суть не изменилась. Во-первых, интересны люди. Я хорошо помню из детства: приходишь в советскую поликлинику, врач тебя не видит, ты для него — очередной пациент. А потом он смотрит в карточку, видит фамилию Лундстрем (а в 60-70-е годы оркестр Олега Лундстрема знала вся страна), поднимает глаза — и вдруг тебя увидел. Рассмотрел. Увидел, что ты вообще есть.

Вот это чувство — когда тебя вдруг узнали, увидели — настолько прекрасно, что у меня выработалось обратное желание: видеть и узнавать других. Для педагога это необходимая вещь — видеть человека самого по себе, не как материал для педагогического мастер-класса, а просто как человека.

Наша миссия — разбудить жажду. Чтобы человек почувствовал: жизнь — классная штука, и через нашу профессию это можно обнаружить. 

Когда вместе удаётся усесться на «качели» и «качнуться» — вот это чувство ни с чем не сравнишь. Красиво. И ради этого стоит заниматься искусством. Как сказал один наш близкий друг: «Искусство, как всякое высокое ремесло, есть проявление смыслов». Их можно не обнаружить, а можно обнаружить, но не проявить. Вот это проявление — и есть искусство.

— Школа-фестиваль проходит уже в 23-й раз (Стартует в Нижнем Новгороде с 28 марта по 02 апреля). В чем, на ваш взгляд, секрет успеха и востребованности этого проекта?

— Сам факт того, что нам удаётся существовать и расширяться, — это уже чудеса. Во многом, это происходит благодаря тем, кто нам помогает:  Президентский фонд культурных инициатив (в этом году мы в пятый раз выигрываем грант на Донбасский экспресс), это правительства и губернаторы регионов.
Я воспринимаю эту поддержку как признаки того, что есть запрос на живое. Не для галочки, не для профанации. Если уж тратятся ресурсы, то тратить их стоит для того, чтобы изменилась атмосфера в конкретном регионе.

У меня была мечта ещё во время учёбы в консерватории — поехать с концертами по глубинке. Не по городам (культурным центрам), а по посёлкам, деревням. Увидеть живых людей, что называется «от сохи». И вот мы уже больше половины районов Забайкальского края объездили, в том числе и с целым оркестром. Играешь Шостаковича, Шебалина — и вдруг обнаруживаешь, что люди понимают. Впечатление от нашего общения можно выразить фразой одной женщины: «Вот это настоящий разговор о важном».
Такие мечты вдруг сбываются. И такое счастье — что есть люди, которым это нужно.

— Ваши проекты охватывают всю страну — от Нижнего Новгорода до Ямала, от Калининграда до Биробиджана. Что это даёт и самим участникам, и тем регионам, куда вы приезжаете? 

— В прошлый раз в Нижнем Новгороде журналисты спросили: «Чем на этот раз вы нас удивите?» Я ответил: «Тем, что мы сами будем удивляться во время выступления». Это и создаёт отклик.

Бывают мероприятия для галочки — «столько-то посетили». А у нас появляются друзья. Мы как-то зашли в храм на Преображение в Петровск-Забайкальске, и потом на наш концерт пришёл весь приход.

После спектакля «Живи и помни» по Распутину, который мы привезли на фестиваль, завязался серьёзный разговор. Одна ученица сказала: «Я впервые читала литературу, похожую на настоящую жизнь». Вот ради одного такого человека и его слов уже стоит всем этим заниматься.

— Вы говорите об «индивидуальных занятиях с первоклассными педагогами — носителями исполнительских традиций». Как вы отбираете педагогов для Школы-фестиваля? Какие качества для вас первостепенны?

— Конечно, в первую очередь важен высочайший профессионализм. Но одного профессионализма мало — наша цель не просто научить, а разбудить в человеке жажду. 

Формального отбора педагогов у нас нет. Например, с нашим виолончелистом Владимиром Нором мы играем вместе уже 33 года — в трио, в различных ансамблях. Это не просто коллега, это очень близкий человек. Я много раз говорил и каждый раз чувствую это заново: у Владимира Нора есть единственный недостаток — его невозможно заменить. В его игре есть благородство, которое встречается нечасто. Есть молитва, глубина, которая проникает в самую суть музыки. Когда он играет, создаётся ощущение, что ты присутствуешь не просто на концерте, а прикасаешься к чему-то сакральному.  Вот такие люди и составляют ядро нашей мастерской.

Как и Павел Федосеев, наш альтист. Мы его многому научили, а потом и у него учились. Он стал первым концертмейстером альтов в оркестре Большого театра — музыкант с огромным опытом, игрок в настоящую музыку, и как концертмейстер в оркестре потрясающий, и как ансамблист, и как человек.

Всю жизнь мы прожили вместе с этими людьми. Или Дагмара Ояровна Калашкова, благодаря которой, собственно говоря, в некотором роде наша мастерская и состоялась. Когда я вернулся после 5 лет работы в Китае (нужно было кормить шестерых детей), многие связи здесь разрушились. Чуть ли не с чистого листа надо было всё начинать. И она не побоялась взять меня в Институт музыки Шнитке, где 10 лет мы вместе преподавали. 

Фортепиано тоже сначала преподавала только моя жена, Мария Воскресенская. Потом участников стало больше, и мы стали искать тех, кто поддержит наш дух поиска правды, а не подавит его.  Сейчас у нас преподаёт Александр Викторович Моздыков — профессор из Института Шнитке, ученик знаменитой пианистки Марии Гринберг, а также чудесные музыканты и педагоги Варвара Мягкова, Ольга Серветник, Мария Крестинская, Александра Лотова, Евгений Стародубцев и многие многие другие.

То есть нам важны люди с глубокими традициями и живым пониманием того, зачем вообще нужны профессионализм и музыка. Мы никого не выбираем, мы стараемся, чтобы к нам прилеплялись единомышленники.

— «Донбасский экспресс» в этом году пройдет с 4 по 23 июля. Какой формат планируется?

— Если в этом году будет так же, как в прошлом, — отлично. Тогда мы дали шесть концертов: в Донецке, Луганске, Курске, Белгороде, Старом Осколе. Потом приехали в Москву, и началась основная программа «Донбасского экспресса»: утром — мастер-классы, днем — встречи, вечером — концерты.

Школы на 5–6 дней — это сложно. Нужно успеть дать что-то новое и подготовить заключительный концерт участников на основе того, что уже сделали за предыдущие дни.
Две недели — это уже моя мечта. А идеал — два месяца летом. Уехать куда-нибудь в тихое место, где есть храм, и спокойно жить по расписанию. Тогда можно по-настоящему чему-то научить.

— В контексте современных реалий, какую роль, помимо чисто музыкальной, играет «Донбасский экспресс»? Можно ли говорить о его социальной или культурно-интеграционной миссии?

— Начнём с того, что дети с этих территорий считают себя русскими. У нас за последние 30 лет это чувство почти исчезло — многие ощущают себя «гражданами мира» и мечтают о вновь открытых границах.

Человек, живущий в трудных условиях, с самого начала вынужден быть лучше, крепче. Мы привозим детей из Донецкой и Луганской областей, из Курска и Белгорода к нам, чтобы они отдохнули, пришли в себя. И одновременно знакомим их с нашими ребятами — чтобы и наши тоже чему-то у них научились.

По сути, эти дети — в хорошем смысле — напоминают о советской системе образования, где ценности, хоть и не идеально, но всё же строились по-человечески.

Трудно сказать, влияем мы или нет. Но, по сути, мы ищем ответ на вечный вопрос: есть ли на земле правда? Если она есть, то, похоже, она живёт здесь — в России, в том, что было Российской империей и Советским Союзом. Не потому, что это наше, а просто так исторически сложилось. 

Работаем через музыку, разговоры об истории, вере, культуре, через просмотр фильмов... Например, мы смотрели суровый фильм «Восхождение» Ларисы Шепитько. Я видел, как ребята меняются — те, кто считал себя «гражданами мира», начинали чувствовать себя русскими. Сначала им просто хотелось разобраться, что там происходит.

А потом искусство захватывало их — особенно парней, потому что там вопрос о предательстве. Как не предать? Что для этого нужно?.. Это поднимает вечный вопрос русской литературы и искусства: зачем жить и за что умирать?

Наверное, ни в одной другой культуре эти вопросы не стоят так остро. И ответы на них... Русский человек — любого происхождения — хотя бы задаёт себе эти вопросы. А сам факт, что ты их задал, уже меняет и тебя, и всё вокруг.

Если говорить об атмосфере в нашем «Донбасском экспрессе» — это атмосфера, где быть добрым и искать настоящего… не стыдно. Потому что слова о «хорошем» уже так заезжены…

Почему я настаиваю на словах «корысть», «жадность»? Потому что это работает. Ты говоришь с человеком прямо, и он тебя понимает. А если сказать ему: «Будь хорошим, сходи послушай классику» — он пройдёт мимо. Скажет: «У меня тут рок работает, а ваше — нет».

А наша задача — показать, что это не просто «работает». А работает так, что потом хочется продолжить. И ты уже сам этого хочешь.

— Фестиваль Олега Лундстрема в Чите в этом году приурочен к важной дате (110 лет со дня рождения маэстро). Какую роль в его программе сыграют ваш камерный оркестр и Лундстрем трио, и какие образовательные инициативы планируются в рамках вашего участия?

— Мы хотим, чтобы фестиваль Олега Лундстрема был «знаком качества» — как говорил мне дядя.

Он прожил очень разнообразную жизнь. В 1940-е стал архитектором — в послевоенном Советском союзе джаз казался ненужным, надо было строить. Потом, когда стало ясно, что музыка всё же нужна (хотя джаз — не очень), он пошёл в консерваторию. Он умел приспосабливаться к любым обстоятельствам, и что бы он ни начинал — вокруг всё расцветало, оживало.

Наш фестиваль — не просто повод показать, кого мы можем пригласить. Он должен быть таким же «знаком качества».

Для меня самое важное на фестивале — приезд Иркутского академического драматического театра имени Н.П. Охлопкова. Это настоящий русский театр с традициями, который ставит Распутина — «Прощание с Матёрой», «Живи и помни». Он как камертон, который показывает, ради чего вообще существует искусство.

Когда они впервые привезли на Фестиваль Олега Лундстрема «Прощание с Матёрой», мы стали свидетелями проявления формулы подлинного искусства: «заходит публика - выходит народ». В зале было 600 человек, и 595 вышли, рыдая. Это была не просто слезливость — это была правда, которая пронзает.

Конечно, на фестивале есть образовательная программа: приезжают наш друг протоиерей Феликс Стацевич, историк Алексей Лаушкин из МГУ, поэты. Мы собираем людей, чтобы заявить: мы ещё живы. Традиции живы, и новая жизнь есть.

И конечно, большая радость — снова ехать с оркестром по регионам. Нам повезло с губернатором Александром Осиповым — человеком, который понимает ценности, умеет их формулировать и воплощать. Мы с ним подружились не просто так, а «на производстве вдохновений».

— Как вы успеваете совмещать исполнительскую деятельность, руководство Мастерской, педагогику и организацию масштабных проектов? Что для вас является источником энергии?

— Я и не успеваю, но «сила Божия в немощи совершается». 

Вспомните пушкинского «Пророка»: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился…». Именно из этой жажды и осознания собственной слабости рождаются удивительные вещи. Благодаря им человек меняется. Человек ничего не может сам, пока не услышит призыв. 

Искусство — это пробуждение. Пробудившись, человек начинает искать свой путь, стремится к целостности.

Источник энергии — духовная жажда. Жажда снова пережить то состояние, когда становится по-настоящему хорошо. Когда ловишь нужный ритм, как на качелях. Когда в сердце что-то щёлкает, и ты чувствуешь себя человеком.

Вот ради этого стоит совмещать всё — и исполнительство, и руководство, и педагогику. Чтобы снова испытать это чувство. И чтобы другие его тоже испытали.

Беседовала Александра САЙДОВА
фотография предоставлена пресс-службой
Творческой мастерской Леонида Лундстрема