Московская консерватория анонсировала мировую премьеру сочинения Ивана Глебовича Соколова. Масштабный фортепианный опус, созданный летом этого года, впервые прозвучит 21 января 2026 года в Рахманиновском зале.

Творческий портрет Ивана Соколова исчерпывающе сформулирован доктором искусствоведения Валентиной Холоповой: «Многогранен, как человек Возрождения: он – композитор, пианист, музыковед, педагог, лектор, знаток поэзии, литературы… Гений – этим словом уже привыкли называть этого человека-легенду в Московской консерватории. Потому что данное слово здесь – истинно…». «Слушая его произведения последних лет, меня не покидает чувство, что эта музыка восстанавливает ту Связь Времен, которую сейчас рвут и разрушают всеми возможными и невозможными способами», – говорит доктор искусствоведения Елена Сорокина.

В дни анонса предстоящей мировой премьеры «Музыкальный Клондайк» встретился с Иваном Соколовым. Диалог о созданной летом фортепианной сюите «Ивановские сонаты», посвященной Музею-заповеднику С.В. Рахманинова «Ивановка» и его создателю Александру Ивановичу Ермакову, начался с рассказа о первых шагах Ивана Глебовича в творческий мир Сергея Васильевича Рахманинова.

– Иван Глебович, прежде всего, позвольте поблагодарить Вас за возможность этой встречи! Начнем нашу беседу. Сергей Рахманинов… Что значит для Вас это имя?

– Моя тётя, Ольга Ивановна Соколова, очень любила Рахманинова. Она писала о нём дипломную работу, написала книгу в 1981 году, всю жизнь занималась им. Пока она была в добром здравии, пока могла передвигаться по Москве, она часто ходила в музей Глинки, работала над этой темой. У меня было две тёти, две папины сестры. Татьяна Ивановна занималась больше Чайковским и другой русской музыкой, её диплом я помню – «Восток в музыке русских композиторов». А Ольга Ивановна очень организованно и детально посвятила всю свою жизнь Рахманинову. И она постоянно нам рассказывала о нём.

А потом… волею судьбы я связал свою жизнь с семьёй Сулержицких. Моя мама очень дружила с детства с Марьяной Сулержицкой, потом с её братом, Леопольдом Дмитриевичем, и с их родителями. Мария Николаевна Сулержицкая, мама Леопольда Дмитриевича и Марьяны, умерла в 1987 году, я её хорошо запомнил; отца я запомнил меньше, он умер в 1969 году. Вся эта семья видела Рахманинова в Америке. Как и моя бабушка, Марья Николаевна Аблова (Соколова), которой он пожимал руку после концерта. Какие-то незримые нити связывали меня с ним, но это всё чисто формально. А вот с музыкой Рахманинова…

Я очень хорошо помню такой момент – вот, кстати, никому никогда не рассказывал! Я писал своё первое симфоническое сочинение, так и не законченное – увертюру. Она была как-то связана с темой космоса. Во вступлении был образ Вселенной, какие-то тремоло струнных и соло вибрафона, холодного такого инструмента; потом была главная партия, немножко в стиле скрябинской «Божественной поэмы». Побочную я очень хорошо помню, я её невероятно детально прорабатывал, несколько вечеров медленно и тихо подбирал. Мне было очень трудно, так сказать, на виду у всех творить – я её действительно подбирал на рояле, а все вокруг говорили: «Ваня, какая божественная музыка! Что, это ты?». Это был период моего увлечения Малером, но, когда я показал это Георгию Петровичу [Дмитриеву – прим.ред.], моему учителю, он тут же пошёл в библиотеку Гнесинского института, взял Третью симфонию Рахманинова и открыл вторую часть. Я её раньше не знал, не слушал. Нам оперы давали слушать – Римского-Корсакова, Глинки, Прокофьева. Я не могу сказать, что музыка Рахманинова как-то вот жила. Я обожал, конечно, Второй концерт, именно Второй, Третий чуть-чуть меньше, хотя мне очень нравилась, конечно, кода финала. Четвёртый немножко мне казался сначала похожим на другие концерты, а потом я понял, что не только каждый концерт, но и каждая симфония, и каждое произведение Рахманинова написано в своём индивидуальном стиле. Эту мысль, кстати, мне сказал Леопольд Дмитриевич. А любовь Леопольда Дмитриевича к Рахманинову была совершенно беспрецедентной. Каждое утро и каждый вечер он слушал часа по два или три музыку, и процентов семьдесят из слушаемой им музыки была музыка Рахманинова. Остальные тридцать – Скрябин, Глазунов, Чайковский, Метнер. Вернее, так: Скрябин, Метнер, Чайковский, Глазунов. Постепенно я привыкал к этому рахманиновскому миру. И надо сказать, что совершенно несознательно стал писать… как-то вот в духе Рахманинова...

Когда мне сказали – а говорили мне многие люди – что «Евангельские картины» [фортепианный цикл Ивана Соколова для фортепиано – прим.ред.] связаны с Рахманиновым, говорили это американцы, русские, немцы, я думал: «Ну и что? Ну, пусть так будет, ничего страшного». Потому что я не чувствовал себя таким вором, который взял что-то у Сергея Васильевича. Тут какая-то очень тонкая, мне самому непонятная связь...

В 1990-е годы я много играл Скрябина. Давал концерты в музее Скрябина. Там был такой Павел Васильевич Лобанов, ученик Софроницкого, он записывал мои концерты. Когда я сказал фразу «Скрябин — это Россия!», он загорелся: «Вот-вот-вот! Запишите короткое слово о Скрябине, и чтобы там обязательно было "Скрябин — это Россия!"». Ему очень понравилось это, это нетипично, Скрябин – весь абстрактный, вненациональный, но я глубоко убеждён, что Скрябин – это Россия. Но уж кто Россия точно, так это Рахманинов. И если очень кратко отвечать на вопрос, что для меня Рахманинов, его музыка, его имя, я бы сказал так: «Рахманинов — это Россия!».

– Когда Вы впервые соприкоснулись с музыкой Сергея Васильевича? Что Вы открыли для себя тогда?

– Моё первое знакомство с музыкой Рахманинова – «Элегия», которую мне задал Лев Николаевич Наумов, когда мне было двенадцать лет. Примерно в то же время я играл «Мелодию» в первой редакции. Мне очень нравилось спокойствие «Мелодии», величавость и тишина, которые в ней заключаются – причём, именно в первой редакции. Вторая редакция мне казалась – и сейчас кажется – не такой гениальной с этими пассажами. Больше всего мне нравился в «Мелодии» последний такт – эти целые ноты… Мне всегда казалось, что их надо играть бесконечно долго. Все исполнители, конечно, не выдерживают каждую ноту ровно четыре четверти, это некая такая абстрактная целая нота, которая в этом темпе не может занимать целый такт. Но мне хочется представить себе, что это именно целая нота, и я говорил об этом с Андреем Фёдоровичем Хитруком. Посмотрите книгу Хитрука «Одиннадцать взглядов на фортепианное искусство», там я говорю, что Рахманинов – авангардист. Тогда я интуитивно это чувствовал по этому последнему такту – сравните последний такт «Мелодии» с поэмой «К пламени» Скрябина! Вот эти целые ноты, которые, если их сыграть в том темпе, в каком надо, а там ещё ritenuto стоит, могут занять почти половину длины всей пьесы. Они, конечно, неисполнимы, и так их не надо играть, тут интуиция, тут чувство меры исполнительское. Но всё равно это удивительно, удивительно... Меня это потрясло.

Про «Элегию» Лев Николаевич говорил: «Ну, тут есть цыганское некое…». Я почему-то не так ей восхищался. Она была не такая моя. Вот «Мелодия» – да.

Мне попалась в детстве фраза Евгении Ильиничны Гульянц… Как же она называлась, эта детская книжка? Какие-то рассказы о музыке… Там был рассказ о Прелюдии до-диез минор. Когда я подошёл к письменному столу моей тёти, Татьяны Ивановны, которая редактировала эту книгу, я прочёл в машинописном варианте начало: «Когда мы слышим эти три ноты – ля, соль-диез, до-диез – то мы невольно вспоминаем Баха». Действительно, а в чём же тут секрет? Я не ответил тогда на этот вопрос, но запомнил эту тайну. А потом, конечно, понял: Soli Deo Gloria! Или же «Aus tiefer Not schrei ich zu Dir» – протестантский хорал, на котором основаны 8-я, 22-я фуги из первого тома и многие другие произведения.

Я очень хорошо помню, как меня наградили за победу в конкурсе по чтению с листа сборником фортепианных сочинений Рахманинова. Первый том, темно-синий сборник, издание 1974 года, а конкурс был 14 мая 1975 года, мне было не полных 15 лет, я играл там «Романскую тетрадь» Онеггера. Особо я как-то не играл с листа, не читал это всё. Но на третьем или же на втором курсе училища я открыл этюд-картину опус 39 № 5 ми-бемоль минор… Вот тут произошёл акт первой любви – и даже акт любви с первого взгляда! Я помню очень хорошо: я играю ми-бемоль минор – и меня охватывает чувство любви, меня охватывает чувство мощи, суровости, какой-то силы невероятно строгой! Тогда я впервые заглянул в глаза этой гениальности, гениальной музыки Рахманинова – и с этого момента решил, что я эту вещь буду играть. Я пришёл к Ирине Ивановне [Наумовой – прим.ред.]; я долго очень и очень много ей предлагал каких-то произведений, которые мне очень нравились, и она отказывалась, а вот здесь – абсолютное согласие. И я её играл и в конце училища на дипломе, и в консерватории играл, и до сих пор играю. Да, ещё я играл соль-диез минорную прелюдию у Льва Николаевича, тоже в 12-13 лет. И тоже мне было легко, мне она нравилась. Но у меня не было какого-то любовного чувства к этой музыке.

Потом я мучился на первом курсе консерватории, когда играл первый этюд из тридцать девятого опуса. Мучился с ним, играл, играл, но сыграл как-то. И Лев Николаевич сказал: «Тебе надо играть весь тридцать девятый опус!». И я начал играть...

– Вероятно, дороги почитателей наследия Сергея Рахманинова всегда приводят в Ивановку – усадьбу, ставшую для композитора и семейным очагом, и творческой лабораторией, полностью утраченную в 1920-х годах в результате крестьянского восстания – и возрожденную в конце XX века полувековым трудом школьного учителя Александра Ивановича Ермакова (1951–2022). Расскажите, что впечатлило Вас в Ивановке при первом знакомстве с ней?

– Я оказался в Ивановке в конце сентября 2023 года. Это была моя инициатива. Мне хотелось именно в Ивановке сыграть Элегическое трио № 2 в первой редакции с фисгармонией – и просто побывать там, посмотреть это место. Вместе с моими исполнителями – скрипачкой Анастасией Ольхиной и виолончелисткой Ириной Шевцовой – мы приехали поздно вечером, ехали целый день в поезде, до Ивановки нас довезли на машине, мы переночевали и один день провели там, в этом благословенном месте. Уехали тоже поздно вечером. День был восхитительный, тёплый. Это был конец сентября, двадцать пять градусов тепла, бабье лето, и нас очень хорошо принимали.

Мы приехали. Ограда, прутья, пять линеек, на этих пяти линейках, пяти проволочках – нотные знаки «фа, ми-бемоль, ля-бемоль» – «Сирень». Мы разместились в замечательном доме, который построил Луганский; Ира в одной комнате, Настя с мужем – в другой, а я, значит, на втором этаже. Я проснулся, когда ещё светало. Было около пяти часов утра, надо бы ещё поспать, набраться сил. Но я понял, что не засну – и вышел гулять. Лучи солнца, эта осенняя природа, глушь такая какая-то родная, милая, чудесная... Охранник вышел посмотреть, кто это тут ходит, я с ним поговорил, и он мне пошёл показывать усадьбу, чтобы я не заблудился.

Мы перешли через мостик, увидели могилу Александра Ивановича Ермакова, и дальше немножко я тоже посмотрел, что-то снял на видео. Это была незабываемая прогулка. Утром нас накормили завтраком, и мы порепетировали концерт. Фисгармоний было четыре – одна маленькая, три большие. И на одной из них это прозвучало. Мы сыграли наш дневной концерт, посмотрели усадьбу. Юлия Запяткина провела нам экскурсию, запомнилась мне, благодарю её. Да, был прекрасный обед, ужин тоже замечательный. Было ощущение того, что это родное какое-то место – и дух Рахманинова там жив. Как говорят, души умерших прилетают в те места, в которых они любили находиться. Я уверен, что Рахманинов своей душой туда прилетает, и очень часто. И благодарит Александра Ивановича Ермакова. Там, на том свете, они уже оба... Я думаю, они дружат, потому что эта любовь к Ивановке у обоих этих чудесных людей есть. Ивановка… Русская природа, деревья, тишина, красота.

– В августе 2025 года Вы завершили опус, посвященный Ивановке и Александру Ивановичу Ермакову – «Ивановские сонаты», сейчас мы в ожидании мировой премьеры. Как родилась идея этого сочинения?

– 28 апреля я получил сообщение от Елены Тарасовой. 30-го мы встретились, и она изложила мне предложение, идею написать сочинение для фортепиано об Ивановке с текстом, который бы произносили экскурсоводы Ивановки. И я написал эту вещь, которую назвал «Ивановские сонаты». Где-то в конце августа у меня уже был набранный на компьютере экземпляр десяти пьес в сонатной форме. Это одночастные сонаты, которые, конечно, отдельно могут существовать, но они, конечно, как цикл задуманы. Первая называется Соната-пролог, последняя – Соната-эпилог, которые повторяют друг друга во многом. Между ними восемь сонат – Соната-гимн, Соната-счастье, Соната-молитва, Соната-набат, Соната-покой, Соната-странствие, Соната-ветер и Соната-возвращение. Восемь сонат, обрамленные прологом и эпилогом, образуют музыку этого сочинения, а между ними может быть текст. Мы ещё не решили, будет ли это – это сочинение рождается. Я думаю, можно играть все варианты – и без слова, и со словом, и, конечно, это очень хорошая, замечательная идея, чтобы именно говорил экскурсовод Ивановки, чтобы именно дух этого места присутствовал. Гений места, как говорится. Ну, посмотрим, говорить об этом рано.

Личность Ермакова, личность Александра Ивановича удивительна. Я, к сожалению, не повидался с ним. Меня приглашали, мне Алексей Кириллов, мой студент, который там был, сказал: «Вас ждут там», вот так – и всё, «Вас приглашают». Куда, чего, зачем? И вот этого для меня было как-то недостаточно, чтобы выковырять себя из Москвы.

И приезд получился уже после смерти Александра Ивановича... Истории, рассказы, фотографии я увидел в выставочных залах этого музея – и очень впечатлился этим. Так что мне очень приятно и радостно, что моя музыка каким-то образом послужит увековечению этого места и, конечно же, этого замечательного подвижника – Александра Ивановича Ермакова. И я немножко прикоснулся к имени Рахманинова, которое уже давно принадлежит к самым гениальным именам в истории музыки. Это очень ответственно, потому что, когда композитор использует какие-то связи с другим композитором – это, в общем, смело. Что мне приходит в голову? Стравинский «Поцелуй феи» – балет на музыку Чайковского, «Пульчинелла» на музыку Перголези… Но у меня – не на музыку Рахманинова. У меня просто музыка носит черты стиля Рахманинова. И именно поэтому интересно, а чем она отличается. Если даже это, как раньше говорили, эклектика. Но я думаю, что здесь не существенно это. Я писал от души, писал искренне. Когда я сыграл Елене Тарасовой это сочинение, то первая фраза, которую Елена сказала, была: «Это музыка, которая идёт от сердца к сердцу». Это было очень важно для меня, потому что эта фраза – «от сердца к сердцу» – принадлежит самому Рахманинову из его короткого эссе «Что такое музыка?». Мне очень важно и дорого было это услышать.

– Фортепианные монологи говорят с аудиторией на языке времени – но находятся в неразрывной связи с творческим миром Сергея Рахманинова. Какие символы мира Сергея Васильевича отражены в Вашем сочинении?

– Это вопрос глубокий, сложный. И я тут должен оценить моё сочинение, отойти от него на какое-то расстояние…

В первой сонате [Соната-пролог – прим.ред.] – то, что я сознательно вкладывал… В этой мелодии, которую одна правая рука играет, мне рисовались колыхания колосьев, нив, ветер, покой, а левая рука исполняет партию тишины, так вот я бы сказал. Во второй части [Соната-гимн – прим.ред.] есть тема «Сирени», но она очень спрятана, и совершенно не нужно её выделять, как-то показывать. Не нужно требовать, чтобы обязательно все её услышали. Я думаю, люди услышат гораздо явственнее какие-то другие намёки – например, в соль мажоре тема, напоминающая соль-мажорную прелюдию, там и фактура, и регистр, хотя сама мелодия чуть-чуть другая.

Я бы не хотел, чтобы слушатели собирали какие-то цитаты. Мне хотелось бы, чтобы от сердца к сердцу шло исполнение, чтобы человек просто погружался в эту музыку, и я не хотел ничего открывать нового, потому что когда мы пришли в Ивановку – мы вернулись.

Нам в идеале бы вернуться в XIX век, в начало XX – это то, что я хотел в музыке. Вернуться куда-то туда, где мы были давно-давно – и ничего не открывать. Может быть, именно естественность этого возвращения и будет самым глубоким и современным открытием. Мне не хотелось ни нарочито быть похожим на Рахманинова, ни нарочито не быть на него похожим. Я просто отдался во власть каких-то чувств, мыслей, которые приходили ко мне, и я им отвечал.

– Иван Глебович, благодарим Вас за эту беседу – и с нетерпением ждем мировой премьеры «Ивановских сонат» 21 января в Рахманиновском зале Московской консерватории! Также мы хотели бы сообщить нашим читателям о небольшой преамбуле к этому событию – двумя днями ранее премьеры «Ивановских сонат», 19 января, в Конференц-зале Московской консерватории запланирована творческая встреча с Иваном Глебовичем, в рамках которой впервые прозвучит фортепианная миниатюра, созданная композитором в 2023 году под впечатлением путешествия в Ивановку, о котором мы сегодня говорили. Миниатюра прозвучит в исполнении автора.

Анна АЛЕКСАНДРОВА
Фотографии предоставлены
пресс-службой проекта